Предисловие

Все смешалось в современном мире. Париж на глазах становится арабским городом, Берлин — турецким, Москва — кавказским. Вчерашние союзники становятся врагами. Враги — друзьями. Впрочем, есть ли друзья в современном мире? И могут ли они быть вообще?

Бесполезное дело давать оценки современности и, заламывая руки, восклицать: «О времена! О нравы!» Наверняка бывали времена и похуже. Однако современному человеку (впрочем, не только современному) иногда очень хочется разобраться в происходящем. Увидеть его корни. И, если повезет, увидеть еще и «свет в конце тоннеля».

Во всяком случае, этого, несомненно, хочется части современного человечества. И уж наверняка некоторым русским, еще успевшим получить достаточно добротное образование до начала развала всего и вся в России. А теперь недоуменно взирающих на сумасшедший дом современной жизни.

И если докопаться до самой глубины этого желания, до того минимума, который хотелось бы узнать такому задумывающемуся человеку, то это будет ответ на вопрос: «А кому верить?» В данном случае автор формулирует этот вопрос для русского читателя. Возможно, европеец задал бы его в другой форме, хотя по сути он был бы тем же.

И автор может сходу ответить на этот вопрос: «Верить надо своим. И только своим». «Профанация!» — воскликнет иной читатель. «Кто же такие эти, с позволения сказать, „свои"? И кто же тогда „чужие"?»

А вот на этот вопрос сразу и не ответишь. На этот вопрос и призвана ответить данная книга. Ибо чтобы понять, кто такие «свои» и кто такие «чужие», надо рассмотреть многое.

Как возник человек? Как возникло государство? Как развивается цивилизация? Каково место той или иной расы и нации в развитии цивилизации? В чем противоречия этого развития? Как и с кем эти противоречия можно преодолеть?

Согласимся, вопросы более чем масштабные. Однако ответы на них есть. Разумеется, ответы далеко не исчерпывающие. Однако достаточные, чтобы разобраться в искусственно запутанных хитросплетениях современной жизни.

Разобраться и решить для себя, кто и что является своим, а кто и что чужим.

А разобравшись, либо принять все это к сведению, либо становиться соавтором... Чего? Тут ответы зависят от личных пристрастий и воспитания каждого. Кто-то скажет — Судьбы, кто-то — Истории. А кто-то, возможно, и Божьего замысла.

Впрочем, «каждому свое».

На этом нам бы хотелось закончить наше предисловие. Однако есть определенные требования к предисловиям вообще. В них необходимо определить жанр книги, если он не ясен уже из названия и оглавления. Наша книга не детектив и вообще не беллетристика. В то же время это и не научный труд.

Подобный жанр наилучшим, по нашему мнению, образом определил Л. Н. Гумилев. Это жанр трактата. Иногда этот жанр определяют как эссе. Я не вижу особой разницы между этими жанрами. Разве что трактат несколько более научен и целенаправлен. А эссе несколько более публицистично и многопланово. Но грань между ними весьма зыбкая.

Особенностями жанра является свободное оперирование информацией, большая часть которой известна любому образованному человеку, а меньшая часть известна специалистам.

Принципиальная новизна выводов определяется не новизной информации, тем более не ее эксклюзивностью, а новым взглядом на соответствующие проблемы и широтой междисциплинарных обобщений.

В этом жанре плодотворно работали многие оригинальные русские мыслители. Мы уже упоминали Л. Н. Гумилева, который в конце 1970-х и в первой половине 1980-х годов был прямо-таки законодателем интеллектуальной моды у московской читающей публики. Однако мы можем напомнить более ранние и классические работы подобного жанра. Знаменитый основатель славянофильства А. С. Хомяков сформулировал основные постулаты своей идейной доктрины в трактате «Семирамида».

Подобный подход по сути является строго научным, но без педантизма и академизма. Тем более, что академизм в научно-публицистических работах, а тем более в работах мировоззренческих, функционально излишен. Попытки оформить откровенные агитки в академичном стиле всегда вызывали у автора, профессионального ученого, откровенную улыбку. В данной ситуации эти попытки напоминают примитивное кривляние дилетантов.

Вместе с тем имеются отдельные моменты, взятые из самых последних научных исследований, которые в силу этого не могут быть широко известны, но без которых невозможно наше изложение. Эти моменты сопровождаются соответствующими ссылками в тексте.

Однако это довольно редкие исключения. А в остальном автору остается лишь уповать на доверие читателя. Ибо автор, хотя и эмоционально пристрастен, тем не менее, не нуждается в фальсификациях и передержках для доказательства своих идей.

Впрочем, отсутствие академизма не помешало моим предшественникам в жанре трактата быть интересными, занимательными, злободневными и научными одновременно.

   Завершая освещение научных аспектов нашей книги, заметим, что автор является принципиальным противником новомодного поветрия отрицания ряда базовых научных доктрин. Под маской этакого научного модернизма на самом деле протаскивается все тот же ненавистный нам иррационализм.

Вдвойне противен он нам в исполнении недоучек и дилетантов. Поэтому мы остаемся приверженцами и эволюционизма, и материалистического подхода к явлениям реальности. Другое дело, что в книге используются последние модернизированные и уточненные концепции ряда «заслуженных» научных учений. Того же эволюционизма, например.

В этой связи особо стоит отметить вопросы поведения сложных систем, в частности, проблемы смены состояний сложных систем, существования принципиальных границ предсказуемости и непредсказуемости их поведения, проблемы влияния малых воздействий на эволюцию сложных систем. Автор специализируется именно в этой области. Этим проблемам посвящена как минимум треть нашей докторской диссертации.

И именно поэтому автор является принципиальным противником модного ныне бездумного кривляний с бесконечным повтором заклинаний типа «Ах, синергетика!», «Ах, бифуркации!», «Ах, непредсказуемость!», «Ах, хаос!» в рассуждениях об эволюции и поведении биологических и социальных систем.

Как правило, «хаосом» и «непредсказуемостью» наукообразно прикрывают элементарное незнание и неумение строить соответствующие прогнозы. Автору знакомы эти спекуляции как в науке, так и в идеологии. И я считаю большую их часть все тем же оправданием ненавистного мне иррационализма, а в конечном счете злобной тупости.

Да, тоннельные эффекты, эффекты при смене различных состояний очень интересны. Но они вполне рационально объяснимы. И, более того, в определенной степени прогнозируемы. Во всяком случае, прогнозируемы с той степенью точности, которая позволяет строить рациональные стратегии поведения заинтересованных сторон, вовлеченных в эти сложные процессы.

А это особенно важно в сфере политики и идеологии. Особенно при поиске «своих».

В заключение автор благодарит всех, кто так или иначе помогал ему на разных этапах этой работы — Авдееву Ирину Борисовну, Авдеева Владимира Борисовича, Духовлинова Андрея Дмитриевича, Иванова
Владимира Дмитриевича, Косолапова Игоря Анатольевича, Рохлина Льва Яковлевича, Севастьянова Александра Никитича, Стебелькова Владимира Альвиановича, Титова Михаила Михайловича.

Особую благодарность автор выражает Валерию Захаровичу Вдовенко, без поддержки которого было бы невозможным не только это издание, но и само написание данной книги.

 

ЧАСТЬ I

Человек, государство, цивилизация и нация. Развенчание мифов и поиск гармонии

Глава 1

  Экология антропогенеза

1. Рассуждение о методе, или почему экология

Употребление понятия «экология» в последние десятилетия стало более распространенным. Оказалось, что спровоцированные ресурсным, энергетическим, демографическим и экологическим кризисом проблемы можно решить только в совокупности, в контексте общей эволюции биосферы и общества. Таким образом, из частной биологической науки о взаимоотношениях организмов и среды их обитания экология стала основой общенаучной методологии. Именно в такой трактовке употребляется сейчас термин «экология», когда говорят об экологии культуры, экологии городов, астральной экологии и т. п.

Суть экологического подхода состоит в рассмотрении любого объекта во взаимоотношениях с окружающей его средой. При этом неважно, что представляет собой эта среда — природные экосистемы, городские агломерации или вообще что-то нематериальное (для идеальных объектов). Важно другое. Объект, функционирующий в некотором окружении, сам является неотъемлемой частью этого окружения. Находясь под постоянным влиянием внешней среды, завися от нее, он в то же время сам влияет (зачастую решающим образом) на эту среду.

Именно эти процессы взаимного влияния изучаемого объекта и среды его обитания являются сутью экологического подхода. Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что экологический подход начинает себя оправдывать тогда, когда предмет нельзя «выдернуть» из его окружения, значительно не изменив его сути. Иными словами, над ним нельзя поставить контролируемый исследователем натурный эксперимент.

В классической экологии это утверждение очевидно. Действительно, нельзя многократно по своему произволу «экспериментировать» с природой большого региона, можно только наблюдать последствия, если такой «эксперимент» невольно состоится в результате чьей-то нерадивости.

Именно поэтому экологический подход обычно опирается на научную методику т. н. имитационных (с помощью ЭВМ) экспериментов, мысленных экспериментов (логическая реконструкция ситуации) и т. п. методы. В прикладной экологии, при исследовании ресурсных проблем, демографических проблем, вообще любых проблем, связанных с принятием решений в условиях уникального выбора подобные методы не только оправдали себя, но и стали основными в данных областях.

Однако экологический подход как методология и мысленный эксперимент как методика отнюдь не ограничиваются вышеперечисленными отраслями знания и деятельности. По существу, подобный подход в неявном виде давно используется в палеогеографии, антропологии, хронологии и отчасти археологии. Незаменим он и в исследовании происхождения человека. Действительно, исследователи этой проблемы часто прибегают к рассуждениям такого рода: «Человек, освоив то-то и то-то, вызвал такие то изменения природной среды (например, уничтожил некий вид промысловых животных)», — или еще: «Обезьяна, выпрямившись (взяв в руки палку и т. п.), получила такие-то преимущества, которые дали ей возможность вытеснить своих конкурентов из таких-то экологических ниш».

К сожалению, подобные утверждения бывают в значительной степени голословны. Зачастую исследователи не задаются вопросом: в чем же конкретно (в тех условиях!) должны были состоять упомянутые преимущества, давшие предку человека развиваться дальше. Иными словами, мысленный эксперимент остается незавершенным, а экологический подход не реализуется.

Автор, будучи специалистом по экологии и природным ресурсам и одновременно по методам применения ЭВМ для организации имитационных экспериментов по широкому кругу проблем, попытался в свое время совместно с группой биологов, антропологов, палеогеографов и историков довести до логического завершения ряд концепций происхождения человека. При этом проверялась реализуемость соответствующих сценариев антропогенеза с экологической, эволюционно-генетической, популяционной и биомеханической точек зрения с помощью соответствующих имитационных и мысленных экспериментов. А по механическим аспектам иногда проводились натурные эксперименты, некоторым аналогом которых могут служить следственные эксперименты, принятые в криминалистике. В результате была выявлена наиболее правдоподобная и непротиворечивая версия, «склеенная» из разных официально фигурирующих в науке концепций. Эту версию мы и представляем читателю.

«Логическим скелетом» данной версии является цепь построений, в рамках которых, во-первых, определяется, в результате каких процессов, когда, в каких условиях и в какой последовательности приобретались нашими предками черты, отличающие их от животных; вовторых, в результате чего данные черты могли закрепиться, какие именно преимущества и в каких конкретных условиях данные черты обеспечивают (или обеспечивали), и какова «цена» обретения данных преимуществ.

При изложении наших выводов основное внимание будет уделено реконструкции узловых моментов антропогенеза. Временная привязка будет дана только в общих чертах.

Автор должен извиниться перед читателем за слишком, может быть, научную форму изложения в этой части в общем-то популярной работы.

В дальнейшем попытаюсь излагать материал более понятно и «занимательно». Вместе с тем выше мы попытались показать читателям, что наши построения не являются- полуграмотной «байкой» в стиле большинства подобных опусов наших политизированных авторов, любящих рассуждать на темы антропологии, а являются результатом, пусть не до конца оформленных, однако достаточно продолжительных и корректных междисциплинарных научных исследований. Этот результат мы и сообщаем любознательной публике.

  2. Водная обезьяна. Начало пути: выпрямление, безволосость, камень в руке, первые проявления эмоциональности

Прежде, чем начинать отслеживать собственно человеческий путь, рассмотрим, что же из вроде бы человеческих (или проточеловеческих) качеств имеется уже у животных, в частности обезьян. При этом мы не ставим целью дать определение человека, мы ставим целью показать, что не может считаться определением человека. Здесь неспециалиста ждет немало удивительных открытий. Оказывается, обезьяны, которые очень любят подражать друг другу («дразниться») и другим животным, могут усваивать полезный опыт и затем передавать его следующим поколениям.

Например, зафиксирован факт, как случайно обнаружив удобство мытья грязных плодов в реке вместо их отскребывания, одна обезьяна «научила» этому все стадо. Этот опыт затем распространился и на соседние популяции обезьян данного вида.

Далее, использование различных предметов для добычи себе пропитания вообще не является прерогативой обезьян. Даже некоторые хищные птицы берут, например, камень в клюв и с его помощью разбивают крупные яйца других птиц (в частности, страуса), чтобы выпить их.

О сложности социального поведения животных вообще не приходится говорить. Современная этология (наука о социальном поведении животных) дает немало примеров, однозначно свидетельствующих, что взаимоотношения в коллективах животных не менее сложны, чем в человеческих. А уж «политики»-интриганы у тех же шимпанзе иногда гораздо более искусны и коварны, нежели «испорченные» интеллектом люди.

Таким образом, ни усвоение чужого полезного опыта, ни использование подручных предметов, ни социальное поведение как таковые не являются прерогативой человека и не могут служить его отличительными чертами. Этими качествами обладают современные животные, этими качествами обладал и гипотетический обезьяний предок человека.

Следует заметить, что процесс эволюции протекает зачастую следующим образом. Некоторый вид, эволюционируя, осваивая новую для себя экологическую нишу, приобретает ряд свойств, несомненно, полезных для «решения этой задачи» (да простят меня биологи за столь вульгаризированное выражение своей мысли, однако суть моих рассуждений, надеюсь, не вызовет резких возражений). Специфика же физиологии такова, что одни изменения связаны с другими. Поэтому в процессе эволюции могут возникать признаки, которые не принесут преимуществ в данный момент, однако могут «пригодиться» в дальнейшем. Грубейшим упрощением является попытка все приобретенные на каком-то этапе эволюции признаки объявить полезными, обеспечивающими выживание именно в данных условиях.

Посмотрим, не являются ли первые признаки, определившие начало отделения человека от остальных приматов, именно такими «побочными» приобретениями, полученными в результате освоения какой-либо новой для обезьян экологической ниши.

При этом мы сразу отбросим совершенно необоснованную концепцию, согласно которой при деградации тропических лесов в саванны (тропические лесостепи) наши предки, лишившись привычных деревьев, спустились на землю и распрямились.

Эксперимент № 1. Посмотрим, что дает распрямление обезьяне, «лишившейся» своего дерева. Выигрыша в скорости перемещения она не получает. Освобождение рук, в которых может быть зажат камень, ничего не дает с точки зрения охоты. Любой из потенциальных промысловых видов имеет скорость передвижения, как минимум, на 10-20 км/час большую, чем современный человек. Тем более, это верно для только что вставшей на ноги обезьяны. Так что здесь можно лишь со злости кинуть камнем вслед убегающей дичи.

Ничего не даст камень и с точки зрения защиты от хищников. Попробуйте, неуверенно держась на ногах, нанести существенный урон камнем хотя бы домашней собаке, если она вас не боится. Однако с чего ей (вернее, волку или шакалу, не говоря уже о льве или леопарде) было бояться какую-то обезьяну, лишившуюся своего дерева? Правда, можно охотиться на мелких животных, грызунов, например, или выкапывать корни, но для этого надо не распрямляться, а, наоборот, быть «ближе к земле».

Наш вывод однозначен. Если бы обезьяна спустилась с дерева на землю, то распрямление, освобождение рук и разрежение волосяного покрова не только не принесли бы ей каких-либо преимуществ, но и привели бы ее к гибели.

Экологическая реконструкция № 1. Восстановим ситуацию нарастания сухости климата в тропиках. Сокращение площадей тропических лесов должно идти отнюдь не равномерно и не повсеместно. Кустарниками и редколесьями замешаются сначала наиболее сухие места. Деревья и влажные леса в целом даже в условиях сильного нарастания засушливости климата сохраняются в долинах рек. Мало того, на определенном этапе нарастания засушливости долинные леса даже увеличивают свою продуктивность.

Оказавшись в подобных условиях, обезьяны, скорее, будут постепенно перемещаться в долинные леса, концентрируясь там, чем «слезут  с дерева» и побегут в незнакомую саванну. Некоторый рост продуктивности долинных лесов на начальном этапе нарастания засушливости обеспечит, несмотря на растущую концентрацию обезьянних стад, соответствующую кормовую базу.

Тем не менее, на каком-то этапе прижатые к рекам, живущие на относительно узких полосках пойменных лесов обезьяны почувствуют недостаток пищи. На этом мы закончим нашу реконструкцию и поразмышляем о том, какой выход они могут найти из этого положения.

Собственно, выхода у них только два. Первый: значительно сократить численность, т. е. вымереть от голода. Второй: освоить новый источник питания. И он есть. Практически под боком. Берега рек и прибрежные речные мелководья усеяны упавшими плодами. Причем это именно те плоды, которыми обезьяны питаются, живя на деревьях. Чтобы взять их, надо только спуститься с деревьев, но не на землю, а на берег реки.

Именно так и поступили наши предки, не смирившиеся с перспективой вымирания от голода. Оригинальные доказательства подобного развития событий приводит шведский ученый, путешественник и писатель Ян Линдблад. Действительно, что помимо разума и связанных с его наличием анатомических особенностей наиболее резко отличает человека от остальных приматов? Комплекс черт, которые появляются при освоении млекопитающими сухопутными животными водной среды. Именно в воде обитатели суши теряют волосяной покров, распрямляют скелет, приобретают подкожный жир и «обтекаемое» строение тела.

Именно такие черты примерно в той же экологической ситуации получили бегемоты, освоившие тропические реки. Еще более резко эти черты проявились у китов и дельфинов, ушедших в море. Предчувствуя возражения внимательных читателей, готовых привести в пример носителей самых прочных мехов именно у водных млекопитающих, например, выдр или бобров, скажем, что адаптационные механизмы могут быть разными: в одних случаях в теплых водах закрепляется адаптационный механизм бегемотов, в других — холодных — выдр и котиков.

В данной ситуации важно не наличие нескольких возможных механизмов адаптации к водной среде, а то, что эти механизмы проявляются достаточно самостоятельно. Мы не исследуем вопрос, почему у водных обезьян развилась именно безволосость и появился жир, а не имел место другой процесс приспособления. Важно лишь, что процесс адаптации к воде с потерей волосяного покрова имеет место в эволюции, и именно он стал наиболее адекватен для водных обезьян.

В связи с этими вопросами есть еще одно интересное соображение. Известно, что физиологические различия полов у человека достаточно сильно представлены. Одной из гипотез, объясняющих более полное выражение т. н. «водных» черт у женщин является гипотеза о том, что на первых порах антропогенеза водная среда была более безопасна для водных обезьян, и самки проводили в воде большее время, чем самцы. Именно поэтому самки водных обезьян потеряли больше волосяного покрова и имеют большую долю жира в организме.

Итак, среди приматов только человек имеет подкожный жир, лишен сплошного волосяного покрова, имеет обтекаемое строение тела (ноги человека гораздо больше внешне походят на лапы лягушки, если конечно не принимать во внимание перепонки, чем на ноги других приматов). Очень важно то, что только нос человека устроен так, что позволяет ему пребывать под водой, другие приматы не могут погружаться под воду, они там просто захлебнутся. Кроме того, строение половых органов человека, отличающее его от всех других приматов (глубокое влагалище у самок и длинный член у самцов), также функционально оправдано только для животных, ведущих водный (или полуводный) образ жизни.

Рудименты этого водного этапа эволюции нашего предка можно наблюдать, помимо всего прочего, в экспериментах поклонниц метода рожать в воде. Уверенное поведение в водной среде новорожденных говорит о наличии невостребуемых сейчас, однако когда-то ранее эволюционно сформировавшихся черт человека. Кстати, длинные волосы на голове (в особенности у женщин) имеют функциональное значение также только в водной среде. За них могут цепляться дети в случае необходимости срочного перемещения матери. Интересно, что перед родами волосы у современных женщин начинают расти более интенсивно.

Касаясь биологии воспроизводства у речных обезьян, следует заметить, что некоторое выпрямление скелета на этом этапе не приводило к существенному усложнению родов, ибо для существ, значительную часть жизни проводящих в воде, выпрямленность скелета не мешает донашивать детенышей. Пример тому дельфины и киты. Сложности с родами возникнут у нашего предка позже, когда понадобится донашивать детенышей, находясь в выпрямленном состоянии, но уже на суше. Именно тогда и появятся проблемы рождения по животным меркам «недоношенных», длительное время совершенно беспомощных детенышей.

С экологической точки зрения совершенно очевидно, что окончательно покидать сушу предку человека было невыгодно. Гораздо большие преимущества давал «водно-прибрежно-древесный» образ жизни. Поэтому наши речные обезьяны сохранили возможность перемещаться по суше. Особенно освоенными в подобной ситуации оказывались отмели и мелководья. При этом наши предки просто не могли «пройти мимо» возможности пополнять свой рацион качественными животными белками, поедая речных моллюсков. Кстати, на отмелях много камней. И уж если хищные птицы могут взять камень в клюв для того, чтобы разбить скорлупу чужого яйца, то для обезьяны это вовсе не проблема.

Именно на отмелях камень был впервые взят в руки нашими предками для того, чтобы разбивать раковины речных моллюсков. Желеобразное тело моллюсков из разбитой раковины удобнее не выгрызать, а высасывать. У речных обезьян развился сильный «ловкий» язык и уменьшилась

массивность зубов. Такое строение языка, конечно же, еще не означало предопределенности к появлению речи. Однако речная обезьяна уже физически могла произносить недоступные другим приматам сложные звуки.

И, наконец, последнее «достижение» речной обезьяны. Более продолжительный половой акт (в связи с углублением влагалища), в процессе которого лишенные волос тела партнеров плотно соприкасались, отдавая тепло друг другу, привели к появлению некоего прообраза «чувства нежности», которого лишены другие приматы.

Таким образом, не прибегая к каким-либо экстравагантным эволюционным, биомеханическим и экологическим построениям, можно убедительно объяснить целый ряд анатомических черт, обусловивших исходный «отрыв» предка человека от других приматов.

Перечислим эти черты: относительная распрямленность скелета, потеря волосяного покрова, появление подкожного жира, активное использование камней, развитие «ловкого» языка, предпосылки к повышенной «эмоциональности».

Еще раз подчеркнем — эти черты приобретаются совершенно «обыденно» с эволюционной точки зрения. Ничего специфически человеческого здесь пока нет. Есть только перспективная предпосылка развития человеческих черт. Между тем, описанное существо чисто внешне гораздо больше похоже на нас, чем любая современная человекообразная обезьяна.

Речная обезьяна сформировалась, во всяком случае, более 5 миллионов лет назад, намного раньше пресловутых питекантропов. Так что говорить о каких-то особых, аномально быстрых, темпах эволюции предков человека на данном этапе следует гораздо осторожнее, чем это делалось еще сравнительно недавно.

 

3. Следственный эксперимент. Каннибализм и альтруизм. «Любовь и кокетство». «Свои» и «чужие». Раздвоение

На этом месте у читателя может возникнуть вопрос: неужели автор, объяснив столь естественно «зоологически» такое большое количество черт, которые мы считаем сугубо человеческими, думает и дальше следовать этой линии? А как же, в таком случае, единодушное мнение всех ученых о том, что в появлении человека было нечто экстраординарное?

Да, практически ни одна из даже сильно враждующих антропологических школ не обходится без сценариев экстраординарной мотивации в развитии человека. Одни предполагают некую сильную мутацию, обусловленную радиацией, другие говорят о «сошедшей с ума» обезьяне, третьи призывают на помощь пришельцев из Космоса, четвертые придерживаются буквальной трактовки Божественного Творения.

Впрочем, в последнее время гипотезы водного происхождения человека появляются все чаще. Хотя, к сожалению, эти теории, в отличие от взвешенных рассуждений Линдблада, не свободны от склонности к преувеличениям. Впрочем, «на каждый роток не накинешь платок». И мы не будем (да и не можем) комментировать каждую скороспелую теорию, а тем более их откровенно бредовые популярные интерпретации. Тем не менее, наиболее важные дискуссионные моменты серьезных теорий будут упомянуты нами несколько позже, в конце первой главы второй части нашей книги.

Пока лишь заметим, что не стоит в стороне от сверхъестественности в объяснении эволюции человека и марксизм. Говоря несколько упрощенно, марксизм предполагает некий неизвестно откуда взявшийся позыв к труду, в результате которого и язык развился, и рука. Непонятным при этом остается следующее: откуда взялись чисто физиологические предпосылки для развития того же языка, ведь чтобы сказать что-то, пусть даже и весьма нечленораздельное, надо иметь физиологическую возможность это сделать; не говоря уже о том, как это в голове у обезьяны возник образ предмета, который она целенаправленно претворяла в вещь в процессе труда? В противном случае, это не труд, а инстинктивная деятельность, как у паука или пчелы.

Однако всем очевидно, что некий «рывок» в эволюции человека должен был быть. Если говорить строго научно, то этот «рывок» не что иное, как отрезок ускоренной эволюции нашего предка, в результате которой образовались зачатки т. н. второй сигнальной системы, а популярно говоря, разума. Иными словами, появление структур мозга, управляющих поведением человека помимо инстинкта, а иногда и вопреки инстинкту, на основе информации, которую в индивидуальном порядке человек получает при жизни.

Что ж, попытаемся реконструировать ситуацию этого «рывка» и определить, в чем же он состоял. Однако предварительно отметим, что, разбивая на камнях и камнями раковины моллюсков, наш предок должен был «часто попадать мимо». Используемые камни обкалывались, приобретая зачастую острые грани. Этими гранями можно было гораздо эффективнее колоть раковины. Мы не склонны думать, что в то время наш предок целенаправленно «изготовлял» такие «рубила». Просто на тех местах, где годами кололи раковины, оказывалась масса таких «рубил», использование которых было предпочтительнее для колки раковин.

  Экологическая реконструкция № 2. При приближении к нашей эпохе (в геологическом масштабе времени, разумеется), которое характерно активизацией горообразования (так называемый альпийский орогенез) и нарастанием предпосылок оледенений, нарастали амплитуды изменений природной среды и климата.

При этом часть территорий оказывалась в зонах засухи. Реки мелели, приречные пойменные леса частично разреживались. И хотя поймы крупных и средних тропических рек являлись и являются богатейшими на земле по биопродуктивности местами, недостаток пищи мог ощущаться и здесь. Некоторые ареалы аспространения речных обезьян вполне могли оказаться в условиях недостатка пищи. Ареалы зачастую представляли собой замкнутые Пространства — уйти было некуда. В подобных ситуациях популяционного стресса у всех животных наблюдается нервозность, а зачастую нарастают тенденции к каннибализму. Теперь проведем следующий мысленный эксперимент, опирающийся, кстати, на обобщение довольно большого количества натурных ситуаций, который вполне можно назвать следственным.

  Эксперимент № 2 (следственный). Итак, в нашем первом эксперименте мы не обнаружили никаких преимуществ для наших предков, если бы они оказались в саванне в распрямленном состоянии с камнем в руке. Предок человека «сделал шаг» к распрямлению своего  позвоночника, погрузившись в реку. Это распрямление могло быть достаточно сильным, однако могло быть и не столь интенсивным.

Рассмотрим, в какой ситуации и с каким противником более распрямленный предок человека получал решающие преимущества.

Крупные хищники, обладающие мощными зубами, отпадают. Действительно, пока стукнешь его камнем или даже «рубилом» по голове (а по другим местам це стоит и пытаться, ибо урон будет незначительный), он успеет поразить неприкрытый мягкий живот нашего распрямленного предка. Такое распрямленное положение явно не годится в борьбе против хищника с мощными когтями и зубами, нацеленными на нижнюю часть тела распрямленной речной обезьяны.

Следует отметить, что с точки зрения биомеханики удар рукой с камнем (или рубилом) сверху вниз наиболее сильный из всех тех, который может нанести стоящее на ногах  человекообразное существо. Именно поэтому мы и рассматриваем эту ситуацию.

Какой же противник был в наиболее невыгодном положении по отношению к более распрямленному предку человека? Этот противник должен был быть, во всяком случае, не намного более быстрым; он не должен был обладать когтями и зубами, достаточно мощными, чтобы быстро нанести тяжелые ранения в незащищенный живот своего контрагента. Он должен был быть ниже своего контрагента, однако его голова должна была находиться не намного ниже пояса этого контрагента, в противном случае удар камнем сверху вниз будет ослаблен из-за нехватки длины руки.

Единственным кандидатом на роль такого неудачливого противника является менее распрямленный сородич нашего предка. Драка за большую раковину моллюска на отмели или большой плод в условиях бескормицы и стресса вполне могла окончиться обменом ударами рубил по головам. В процессе этого обмена наибольшими преимуществами обладал наиболее распрямленный (и высокий) противник.

Чтобы завершить наш эксперимент, следует только добавить, что разъяренная обезьяна зажатым в руке острым камнем вполне может проломить череп своему сородичу. Если при этом в популяции есть предрасположенность к каннибализму, то привыкшая к высасыванию моллюсков из раковин речная обезьяна вполне может высосать желеобразную массу мозга своего более согнутого и менее удачливого в драке сородича.

Нам кажется, что в процессе нашего мысленного эксперимента мы наиболее правдоподобно воссоздали ситуацию, когда наш предок мог стать на путь «адельфофагии», или пожирания представителей своего вида. На непременном наличии такой стадии в антропогенезе настаивал наш известный антрополог профессор Б. Ф. Поршнев. Однако ни Б. Ф. Поршнев, ни его интерпретаторы не могли однозначно объяснить, почему при этом предок человека должен был чувствовать некое «раздвоение сознания», которое и стало, на взгляд последователей Б. Ф. Поршнева (с которыми мы полностью согласны), причиной появления второй сигнальной системы.

Действительно, мы достаточно корректно обосновали, что на этом этапе речная обезьяна была еще обычным животным. Каннибализм широко известен в животном мире и, в частности, распространен у многих млекопитающих. Мы не ставим задачу подробно рассматривать это явление. Заметим лишь, что одни виды в сходных ситуациях переходят к каннибализму, другие — нет. Можно сказать лишь, что в ситуациях скученности и стресса каннибализм, скорее, правило, чем исключение. Однако это, по большей части, эпизодическое состояние, и никакого «раздвоения сознания» даже очень развитые (по меркам животного мира) виды при этом не испытывают. Таким образом, сам факт каннибализма, который на определенном этапе развился у речных обезьян, ничего еще не доказывает.

Однако рассмотрим дальше развитие ситуации с нашими предками. В условиях скученности популяции и стресса, когда драки возникали повсеместно, более распрямленные и высокие особи получали решающее преимущество. Скорость отбора здесь была очень высокой, ибо сокращение популяции проходило со скоростью, характерной не для природы, а для современных селекционеров: быстро и по ограниченному кругу признаков.

Причиной этой быстроты было следующее: каннибализм дал возможность резко повысить калорийность и качество питания «победителям». Таким образом, процесс пошел по принципу цепной реакции. Наблюдалось уже не сокращение популяции до приведения ее численности в соответствие с кормовой базой, а использование большей части этой популяции в качестве кормовой базы.

Вспомним, однако, что оставались более распрямленные (аномально распрямленные, если рассматривать все другие функции, кроме драки) особи. Кроме того, подобное распрямление совпало по времени с засухой. Следовательно, соотношение времени водного и сухопутного времяпрепровождения изменилось. Речные обезьяны стали более сухопутными.

 Для самок это означало невозможность донашивания детенышей. рождались в прямом смысле недоношенными, беспомощными и требовали длительной опеки родителей, а зачастую только общая помощь всех взрослых особей стада могла обеспечить продолжение рода. Таким образом, обеспечение полноценного воспроизводства популяции требовали альтруизма и солидарности, а победа в борьбе за выживание требовала не просто агрессивности (это было бы вполне естественно), но постоянного агрессивного каннибализма, в общем не свойственного другим видам в течение длительного времени их развития (вспомним: «ворон ворону глаз не выклюет»). Эти требования были в данном случае взаимоисключающими, ибо распространялись на близко живущих особей своего вида.

Ситуация осложнялась еще одним фактором. Наиболее эффективная помощь детенышам всей группы (стаи, стада) осуществлялась только при наличии у самцов «возможной уверенности», что эти детеныши — его дети. Для этого самцы должны иметь если не регулярный, то эпизодический или хотя бы теоретически возможный доступ ко всем самкам группы. Подобная схема коллективного поведения имеется у некоторых приматов, например, у обезьян верветок. При этом самки-верветки не имеют четко выраженных, как у других обезьян, периодов половой активности, выражающихся в появлении четких внешних признаков. Эти признаки сохраняются у них в течение всего времени их взрослой жизни.

И хотя верветки предпочитают находиться в связи с одним самцом, но «кокетничают» они со всеми и хотя бы ограниченное число раз вступают в половой контакт с большинством самцов стада. Интересно отметить, что степень выраженности помощи всем детенышам своего стада со стороны самцов у приматов увеличивается в соответствии со степенью выраженности схемы коллективного поведения, наблюдаемого у обезьян верветок.

Мы в данном случае не собираемся обсуждать очень интересную тему об альтруизме у других видов. Нам важно другое. Альтруизм по отношению к беременным самкам и детенышам своего стада (стаи) есть у многих видов, но у обезьян-верветок он проявляется в одной из наиболее завершенных форм. У приматов (за исключением человека) эти свойства обезьян-верветок выражены наиболее четко. Поэтому и описанный механизм обеспечения альтруизма можно считать у приматов наиболее эффективным.

Итак, альтруизм по отношению ко всем детенышам, «нежность чувств» к половым партнерам, постоянное, содержащее элемент неопределенности, «кокетство» самок. И одновременно — необходимость регулярно убивать особей своего вида и пожирать их. Вот, по нашему мнению, в чем суть того раздвоения, которое «свело с ума» нашего предка. Необходимость в зависимости от целого ряда причин постоянного переключения режимов поведения, не определенного инстинктивными, и привела к возникновению второй сигнальной системы,

Следует подчеркнуть, что само по себе возникновение элементов системы еще не решало всех проблем. Решения, принимаемые с помощью этой системы, должны были быть конструктивными, непротиворечивыми. В описанной нами ситуации эта непротиворечивость могла быть достигнута только одним путем — разбиением популяции на резко отделенные друг от друга группы. Применительно к своим должен был проявляться максимальный альтруизм, применительно к чужим — агрессивность и каннибализм.

Специфика «проточеловеческой» ситуации состояла в том, что выделенные группы состояли из особей одного вида, эволюционировали в одном направлении, их представители могли вступать в половые связи и иметь общих детей. Наконец, группы могли увеличиваться и распадаться в процессе «борьбы коалиций», кстати, весьма распространенной в животном мире и не являющейся прерогативой человека, о чем однозначно свидетельствует современная этология. Никаких универсальных, безошибочных, инстинктивных механизмов отличия своих от чужих, присущих остальным животным, не было. Поэтому данная задача была поистине не простой, и вторая сигнальная система работала во всю силу, снимая постоянно возникающее «раздвоение сознания».

Будет логично предположить, что именно в это время для решения нетривиальных задач распознавания «свой—чужой», когда возможности традиционных, инстинктивных механизмов выполнения подобной функции были значительно ослаблены, наши предки использовали дополнительные возможности звуковой сигнализации, которые предоставлял им «ловкий язык».

Подчеркнем, что освоение этой сигнализации должно было достигаться еще в детстве, в то время как у остальных животных аналогичные звуковые коммуникации начинают играть функциональную роль в более зрелом возрасте.

Действительно, человек должен с помощью языка суметь объяснить, что он «свой», но не тогда, когда ему потребуется половой партнер или соратник для охоты, а тогда, когда его захотят сожрать, а это может случиться в очень раннем возрасте. Именно эти процессы и заложили основу возникновения языка как средства «внешнего информационного обслуживания» второй сигнальной системы.

Кстати, последствия проявления именно этой функции языка мы можем наблюдать и поныне на бытовом уровне. Интенсивным разговором, зачастую бессодержательным и не имеющим отношения к сути конфликта, конфликтующие стороны могут предотвратить драку. В этой ситуации с помощью активной беседы на подсознательном уровне пытаются вызвать у потенциальных противников мнение: «Мы „свои", мы говорим на одном языке!»

Именно этим эффектом пользуются также политики и ораторы. В данном случае часто встречающееся отсутствие логики в их речах не столь уж нелогично. Ибо вопрос состоит не в доказательстве неких тезисов, а в демонстрации с помощью самого факта свободного разговора на родном языке (речи) того, что выступающий «свой».

Кстати, данные современной лингвистики свидетельствуют о том, что понятия «свой» и «чужой» относятся к самым древним пластам языков, во всяком случае языков индоевропейских. Можно сказать, что именно с этих позиций и начинается язык вообще.

 

4. На линии огня. Следственный эксперимент. Могущество слабых. Непосредственный предок

Описанная нами драма становления проточеловека с раздвоенным сознанием происходила на фоне следующих изменений внешней среды. Засушливые эпохи сменялись влажными и наоборот. Ареалы обитания наших речных обезьян то расширялись, то опять сужались. Впрочем, это были уже не совсем речные обезьяны. Распрямившись и прочно встав на ноги в процессе битв со своими сородичами-противниками, эти обезьяны ходили по суше как современные люди. Вероятно, именно в это время они стали отваживаться переходить из долины одной реки в другую, если засуха лишала их привычного местообитания. Но рацион их питания при этом существенно не изменился — те же плоды, моллюски и... сородичи из других групп.

Хотя в процессе миграций могли осваиваться и другие виды питания: мелкие животные, некоторые корни и плоды, — это расширение рациона не могло быть решающим. По мере привыкания к калорийной, богатой белками и витаминами относительно мягкой пище: полуразмокшим в воде плодам тропических деревьев, речным моллюскам, мозгам своих противников, — у наших предков значительно уменьшилась массивность зубов, и теперь они вряд ли охотно осваивали более жесткую и менее качественную пищу сухих саванных междуречий. Хотя при определенных условиях были вынуждены использовать и ее.

Вероятно, останки именно этих прямоходящих существ и обнаружил  Р. Лики (находка 1470). Уверенное прямохождение упомянутых человекообразных дает основание некоторым исследователям назвать их Homo erectus — «человек стоячий» или «человек распрямленный». Возраст «человека стоячего» около полутора миллионов лет. Кстати, заметим, что после своего достаточно резкого «очеловечивания» Homo erectus весьма большой срок эволюционировал медленно, плавно увеличивая степень выраженности своих чисто человеческих черт.

Итак, уже не пресловутая речная обезьяна, а «человек распрямленный», обладатель достаточно большого мозга, имеющий зачатки второй сигнальной системы, пересекал саванны в поисках лучших мест. Повторим, что лучше, чем у реки, мест не было, и отогнать нашего предка из приречных лесов могла только засуха, иссушившая реку, либо более сильная группа врагов-сородичей.

Мы не думаем, что более слабые группы оказались полностью оттесненными от рек, гораздо вероятнее и более соответствует популяционной экологии то, что они оказались вытесненными на окраину ареала распространения своего вида, а именно на границу сухих саванн и долинных лесов. При этом вытеснение носило эпизодический характер. Слабые группы чаще бывали на внешних границах долинных лесов, но не жили там постоянно.

В чем состояла относительная слабость этих групп? Совершенно очевидно, что это не могла быть слабость деградантов. «Недораспрямившиеся» и у родных рек не удержавшиеся аутсайдеры погибли бы в менее комфортных условиях на границе саванн. Гораздо вероятнее другое: распрямились и стали на ноги все, кому суждено было выжить. Однако по завершении этого эволюционного рывка конкуренция продолжалась. И на данном этапе преимущество получили более массивные и агрессивные, они-то и остались на лучших местах у воды. Хотя следует отметить, что во время катастрофических засух и эти особи бывали вынужденными пересекать участки саванн в поисках более влажных участков.

Чем же выделялась граница долинных лесов и сухих саванн?

  Экологическая реконструкция № 3. Согласно данным науки о лесных и степных пожарах — пирологии — граница саванн и долинных тропических лесов исключительна по своей пожарной опасности и горючести. С одной стороны, здесь достаточно сухо, чтобы весь древесный, кустарничковый и травяной материал каждый год хотя бы на короткое время был достаточно сухим, с другой стороны, этого потенциально горючего материала очень много. Кроме того, именно над долинами рек обостряются все атмосферные процессы и наиболее часты грозы — источники очагов возгорания. Натурные наблюдения и расчеты показывают, что здесь практически каждый год бывают пожары той или иной интенсивности. На этом закончим экологическую реконструкцию и посмотрим, как может реагировать на пожары стая вытесненных сюда «людей распрямленных» — Homo erectus. Заметим, что это стая уже аномально стрессирована своими более сильными и удачливыми конкурентами. Есть вариант поведения, согласно которому в этих условиях она может и не так сильно реагировать на огонь как на еще один стрессирующий фактор. Во всяком случае, вполне спокойно используя для своей текущей деятельности черные обгорелые палки, эти человекообразные могут уже и отличать остывшие головешки (или их остывшие концы) от головешек и концов горячих. Во всяком случае, знание огня и его последствий у этой стаи гораздо большее, нежели у их более сильных сородичей у реки.

  Ситуационная реконструкция № 1. Напомним, что каннибализм как один из основных источников питания распрямленного человека в описываемых нами ситуациях пока сохраняется, и групповая охота на сородичей — обычное явление. Допустим, группа «сильных речников» вышла на войну-охоту на «окраинных» сородичей. Напав врасплох на нескольких представителей более слабой популяции, удачливые людоеды начинают
преследовать их. Совершенно очевидно, что слабые пытаются убежать. Они, разумеется, стараются бежать от реки «к себе». Один из них или группа вырывается на недавно выгоревшую поляну. Не тут-то было: с другой стороны поляны заходит еще одна группа «силачей». Камней под рукой нет. Преследуемые хватают палки, головешки, оставшиеся после пожара. Хватают, разумеется, за остывшие концы. Один из преследуемых схватил головешку, противоположный конец которой еще тлеет. Бегущий наперерез силач выпрямляется во весь рост и заносит свое ужасное каменное рубило... Конечно, хрупкой обгоревшей палкой бить навстречу бесполезно, да и размахнуться уже не успеешь, можно только так, бессознательно ткнуть палкой вперед... Ужасный рев оглашает окрестности. Выронив рубило, зажимая руками ожог на животе, силач в ужасе бежит куда глаза глядят.

В этой ли или в иной ситуации осознали наши предки силу горящего дерева в поединке с себе подобными — неизвестно, однако совершенно очевидно, что, осознав ее, они не упустили возможности пользоваться именно этим приемом.

Любовь и привычка к огню сравняли шансы на победу «силачей» и «слабаков». Именно тогда «слабаки» и превратились в «умников», которые близость к огню на границе лесов и саванн уже не рассматривали как поражение, но как свою среду обитания. При этом вполне могло активизироваться и каннибальское по целям «контрнаступление умников на силачей» с помощью горящих головешек.

Однако «на войне как на войне», и баланс сил в этой ситуации был весьма хрупок. Пока есть источник огня, «слабаки» в выигрыше, нет его — они в проигрыше. Так или иначе, распрямленный человек с зачатками второй сигнальной системы, постоянно живя, что называется, на линии огня, не мог не догадаться об использовании его себе во благо. На первых порах — пассивно, сохраняя его естественные очаги.

Однако даже это дало толчок для новых достижений. Например, в описанной выше ситуационной реконструкции использование подожженной с одной стороны палки могло привести к появлению первого копья. Ведь если у палки подпалить только конец, то, даже если огонек потухнет, обожженный конец останется плотным и слегка заостренным. Колющее движение снизу острым предметом, не свойственное обезьянам и пока не освоенное «силачами», выравнивает шансы бьющих сверху высоких «силачей» и менее рослых «слабаков», которым открывается незащищенный живот их противников.

Итак, война на истребление закончилась. Теперь бои идут на равных. Какой же эпизод может сдвинуть хрупкое равновесие?

  Ситуационная реконструкция № 2. Ночь. У огня на поляне сидит группа «умников». С какой стороны могут подкрасться нападающие «силачи»? Конечно, с подветренной, ибо обоняние у наших предков пока еще не уступает животным, т. е. очень чуткое. Треск костра приглушает шорохи нападающих. Они изготовились к атаке. Резкий порыв ветра раздувает костер. В огне вспыхнувшего пламени один из сидящих у костра замечает тени врагов. Недолго думая, он хватает горящую головню и бросает в кусты. Растущие куртины сухого тростника (а гигантский тростник растет по окраинам долинных лесов) вспыхивает как порох. В страхе, не осознавая, что делают, сидящие у костра следуют примеру своего собрата. Порыв ветра, раздувший огонь, поднимает внезапно вспыхнувший вал огня и несет его на нападающих...

Ну, здравствуй, предок, ты еще не Homo sapiens — «человек разумный», но скоро станешь им.

Использовав силу огненного вала, начал свое победное шествие по земле наш предок. Теперь ему не было равных ни среди животных, ни среди бывших сородичей. Первые додумавшиеся до этого люди получили реальную власть над миром.

Какова была численность этой группы, и было ли этих групп несколько? Данные современной генетики говорят, что человеческая популяция прошла через т. н. «бутылочное горлышко». Это известная ситуация в популяционной динамике, когда некий вид, освоив потенциально очень богатую, ранее не освоенную экологическую нишу, быстро размножается и распространяется на большие территории. При этом в дальнейшем может быть и гибридизация с родственными видами, однако генетически вся разросшаяся популяция является прямым потомком узкой группы особей. Последние данные подтверждают, что именно так было с человеком. Анализ возможных ситуаций позволяет сделать вывод, что другого настолько же эффективного средства борьбы за существование, каким является спровоцированный пожар, у нашего предка не было. При этом заметим, что в те времена это средство было гораздо эффективнее, чем это может показаться сейчас, ибо во всех без исключения ландшафтах запасы горючего материала были большими. Этот тезис мы разъясним несколько ниже, а пока посмотрим, кто же вырвался вперед в эволюционной гонке наших предков.

Это были человекообразные существа, получившие уверенное прямохождение и зачатки второй сигнальной системы наряду со своими сородичами в процессе жестокого самоистребительного каннибальского отбора. Это были существа, которые могли пройти данный этап эволюции только в составе некой группы, освоив групповую стратегию борьбы за выживание, идентифицирующие свою групповую принадлежность, в частности, с помощью зачатков языка. Это были альтруисты со своими и каннибалы с чужими. В то же время, это были «самые неагрессивные» из каннибалов, самые оппортунистичные из агрессоров, самые слабые из «силачей». И в силу своего наиболее угрожаемого положения — самые умные.

Но что, пожалуй, наиболее важно — это были существа принципиально раздвоенного, не свойственного никому из животных, мировосприятия. По животным меркам это были сумасшедшие». Но гениальные  «сумасшедшие», которые, тем не менее, не могли не стремиться восстановить единство мировосприятия, однако уже на уровне второй сигнальной системы.

  5. Первая научно-техническая революция. Вслед за огненным валом. Старые учителя. К вопросу о труде. Homo sapiens.

Экологическая реконструкция № 4. В момент освоения тактики «огненного вала» нашими прямыми предками экологическая ситуация на земле отличалась следующими особенностями: гораздо меньше было пустынь и степей. Некоторые специалисты считают, что степей и пустынь в то время не было вообще. На территориях, не занятых лесами, располагались саванны, кустарниковые редколесья и лесостепи. Значительные территории были заняты так называемыми лесами паркового типа — относительно сухими лесами с богатыми, близкими по плодородию к степным, почвами и могучими, относительно редко стоящими деревьями, имевшими в отличие от редколесий сомкнутые кроны.

Все эти ландшафты были в той или иной степени подвержены пожарам. Запасы относительно сухого растительного материала были весьма значительны. От полного выгорания их спасало относительно малое (до появления человека) число источников огня. В настоящее время подавляющее большинство территорий с подобными лесорастительными условиями заняты пустынями, степями, кустарниковыми пустошами.

Вот в этих-то условиях и вышла на арену истории малая группа наших предков. Она быстро вышла из долинных лесов, влажные местообитания были ей теперь ни к чему. С помощью огненного вала началась загонная охота на крупных животных. Почему именно крупных? Да потому, что это было «экономнее». Зачем мелочиться, если можно добыть сразу много мяса?

Видимо, поначалу в качестве собственно загона использовали мысовые участки при впадении одной реки в другую. Пищи, причем белковой, калорийной было в изобилии. Появляются даже симптомы переедания наиболее вкусными для человека лакомствами — печенью и костным мозгом, по консистенции напоминающими речных моллюсков и мозги бывших собратьев.

В то время среди освоенных орудий наверняка были только каменное рубило, палка и копье с обожженным в костре концом. Однако этого было достаточно, чтобы добивать согнанных огневым загоном на ограниченное пространство обгорелых, испуганных, покалечивших друг друга в давке и панике крупных животных.

Последнее уточнение очень важно. Оно дает ключ к пониманию того, что мы называем теперь научно-техническими революциями. Суть этих революций прежде всего в освоении человеком новых видов энергии. Чем больше разница в потенциальных запасах вновь освоенного энергетического источника с аналогичными показателями старых, тем радикальнее революция. И эта первая революция была поистине глобальной. До нее источником энергии была лишь мускульная сила самого человека. Теперь у человека была в руках энергия огня, сконцентрированная в огромных запасах горючего материала готовых к огненной жертве густых лесостепей и парковых лесов.

Отдельным вопросом является то, с каким КПД используется эта энергия и что остается на земле после ее применения, но это тема отдельного разговора, и мы затронем ее ниже.

Заметим, что роль орудий в процессе освоения новых видов энергии строго ограничена. Человек может начать освоение нового энергетического источника, имея только минимум средств для его активизации и использования результатов. Этот минимальный «набор инструментов», конечно же, расширяется и совершенствуется со временем. Рационализируется и сам процесс потребления энергии, повышается его КПД. Однако это уже не научно-техническая революция, а научно-техническая эволюция. Если такая эволюция не создаст предпосылок для новой революции, то источник энергии иссякнет (а все источники когда-нибудь да иссякают), и «отставших в развитии» ждет конец.

В результате «революции огненного вала» у человека появился досуг и возможность «избыточного творчества». В этой ситуации орудийный парк нашего предка стремительно нарастал.

Уточним возможные причины этого процесса. Они не могли быть только утилитарными, скорее, наоборот. Никаких существенных преимуществ лучшая обработка камня или дерева во все тех же копьях, рубилах (топорах) первоначально не дает. Мало того, появление, например, средств охоты на птицу или мелкую дичь в условиях, когда имеется зафиксированное антропологами переедание мяса крупной дичи, вообще малообъяснимо, если... не принять гипотезу о появлении «спортивной охоты».

Современная наука стремительно переоценивает роль в развитии цивилизации «избыточной деятельности» — искусства, в том числе прикладного, и т. п. видов деятельности. Мы не будем касаться здесь этой проблемы, она подробнее изложена нами ниже во второй и третьей главах.

Здесь лишь отметим, что имеется очень веская гипотеза о том, что раздвоенная психика человека стремится воссоздать утраченное единство инстинктивного мировосприятия уже на уровне второй сигнальной системы путем построения различного типа моделей мира — в философии, искусстве, науке и т. п. Это и есть творчество. При этом тяга к творчеству настолько сильна, что, помогая ее реализации, можно даже лечить тяжелые болезни, о чем у нас в России неоднократно докладывал академик В. П. Казначеев. Иными словами — дайте человеку возможность рисовать или петь, и у него пройдет хронический холецистит,  например. Это не выдумка, это клиническая практика наиболее широко мыслящих ученых-медиков развитых стран.

 Представим, однако, ситуацию, когда еще нет письменного языка и других «технических средств» обслуживания творчества. В этом случае человек будет реализовывать «модели мира» в виде предметов. Но умеет он делать только те предметы, которые делает в настоящий момент. Вот тогда-то и появляется «творческое исполнение», «вариации на тему»... копья, например,  наконечник которого стремятся сделать совершенным, как коготь тигра.

Именно таким путем, путем «творчества на досуге у костра» и начал совершенствоваться парк орудий нашего предка. Скорее всего, первой в качестве нового, более технологичного (вследствие большей податливости в обработке) конструкционного материала была освоена кость. Ибо разбивать ее камнями для того, чтобы достать костный мозг, человек начал, по-видимому, сразу с началом массовой охоты. Наряду с этим стали использоваться жилы и шкуры животных.

Загонная охота требует координации усилий многих людей, оперативной оценки обстановки, пространственного воображения. Наверное, именно в это время окончательно оформился язык как средство общения наших предков. В условиях изобилия, «творческого фейерверка» реализовалось большинство, если не все потенциальные возможности человека, заложенные еще со времен водной обезьяны и каннибализма. Вторая сигнальная система получила дальнейший стимул к развитию. Альтруизм с сородичами, нежность к подругам, любовь к детям — все это формировало эмоциональную сферу человека.

Разумеется, именно с этим периодом было связано и начало употребления жаренной пищи. Желудок человека сократился, так как жаренная пища быстрее усваивается. В этих условиях каннибализм был почти забыт. Увеличилась продолжительность жизни. Появились старики, которых не было в условиях каннибальского противостояния, ибо люди обычно не доживали до своей старости.

Так как расширившийся орудийный парк тогда мог тиражироваться только методом непосредственного подражания, появление стариков — живых хранителей опыта и знания — привело к сохранению «технического опыта» и накоплению орудий.

Очевидно, только после этого стало возможным массовое тиражирование орудий и создание их новых образцов. Венцом подобной практики стало появление лука — практически первого по-настоящему сложного орудия. Этому предшествовало, наверное, освоение гибкой лозы для плетеных ловушек (плетней, прикрывающих ямы-ловушки, «калиновых мостов» для Змеев Горынычей русских сказок).

В кратком изложении перечислять далее основные достижения человека уже невозможно. Следует сделать лишь одно существенное замечание. Мы еще раз повторяем, что все основные анатомические черты человека как вида: вторая сигнальная система, предпосылки к развитию эмоций, начало завоевания человеком господства над природой — были заложены еще в отсутствии трудовой деятельности как таковой.

Не труд (осмысленное создание орудий с утилитарной целью), а сугубо экологические предпосылки: мощный стресс «раздвоения сознания» В период каннибализма, организация загонной огневой охоты на больших вррстранствах, «творческая игра в условиях избытка» — сформировали «человека разумного» (Homo sapiens).

Только в финале этого формирования появились орудия в полном смысле этого слова и труд, в основном, как процесс их тиражирования.

  6. Неандертальцы и кроманьонцы. Ледник. Реванш злобных дебилов. Последний мамонт. Неолитическая революция. Победа разума

Загонная огневая охота смерчем прошла по пространствам земли. Парковые леса сменялись лесостепями. Саванны-лесостепи сменялись степями. Степи сменялись пустынями. Человек уходил из тропиков, оставляя после себя в прямом смысле слова выжженную землю.

Подобное уничтожение лесов вело, в свою очередь, к дальнейшему иссушению климата в тропических, субтропических и умеренных широтах. Влажных лесов, где спрятались «силачи» — бывшие собратья Человека — становилось все меньше. Часть «силачей» была «вышвырнута» в выжженную саванну и пошла следом за бывшими собратьями.

Наверное, «человек разумный» как близкородственный вид не потерял способности скрещиваться с «силачами». Тем более, что те, оказавшись в сходных (однако худших) условиях, в значительной степени вынуждены были повторять эволюционный путь новаторов. Именно здесь, возможно, пригодилась «силачам» обезьянья привычка к подражанию. Некоторые отставшие группы «человека разумного» смешались с силачами и передали им часть своих навыков создания простейших орудий, а главное — «секрет огня».

Открытия, сделанные семьей ученых Лики, подтвердили по известным причинам «подпольно» бытовавшие в среде российских антропологов взгляды, начисто отрицающие «марксистскую» теорию происхождения человека. Из открытий Лики вытекает, что несколько менее миллиона лет назад на земле одновременно существовали различные формы Человекообразных, существенно различающиеся по своей эволюционной продвинутости. Таким образом, питекантропы и синантропы — не предки человека, а тупиковые ветви, отделившиеся, возможно, еще от «силачей» и в дальнейшем окончательно деградировавшие и вымершие.

Среди этих тупиковых форм особенно интересна судьба неандертальца. Непосредственные предки современных людей — кроманьонцы И неандертальцы — дожили сообща до относительно недавнего прошлого. Причем, если кроманьонцы — это современный тип людей, даже можно сказать, что «наилучшая» реализация этого типа, то неандертальцы — несколько размытая по своим признакам группа менее развитых человекообразных, сильно напоминающих современных больных акромегалией — сильных и выносливых тупиц с  массивным скелетом. Заметим, кроманьонцы могли смешиваться с неандертальцами. Как же произошло, что «человек разумный», навеки вроде бы завоевавший землю, вдруг вынужден был делить ее с «аутсайдерами» эволюции? Объяснения здесь достаточно просты.

Поднявшись из тропиков в умеренные широты, «человек разумный» вторгся в приледниковую зону Европы и Азии. Заметим, что «человек разумный» шел за огненным валом преимущественно по открытым междуречным пространствам. Этот период его эволюции очень скудно обеспечен находками соответствующих останков, ибо поиски ведутся в основном в долинах рек и пещерах. Именно поэтому появление кроманьонца уже в европейском приледниковье, значительно лучше зафиксированное археологами и антропологами, позволяет некоторым исследователям говорить о «внезапности» возникновения современного человека. Как видим, эта «внезапность» мнимая.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что окончательное оформление кроманьонца, скорее всего, произошло именно в приледниковье, где неординарные природные условия на первых этапах освоения этих регионов «отфильтровали» лучших из огненных охотников. Однако дальнейшее «запредельное» ужесточение климатических условий по мере наступления ледников способствовало скорее деградации популяций «человека разумного», нежели его эволюционному совершенствованию.

Вероятно, часть популяции «человека разумного» была отрезана наступающими одновременно с севера, с Альп, и с Урала ледниками в некоторых замкнутых ареалах и деградировала. Часть отошла на юг (если имела за спиной не совсем выжженную землю). В это время климат в некоторых из сотворенных человеком пустынь стал влажнее, и нашедшие возможность следовать по следам «человека» наиболее развитые из «силачей» оказались в резко улучшившихся условиях.

В процессе циклов наступления и таяния ледника происходили соответствующие миграции «человека разумного», а также «силачей» и выходящих в период межледниковий из изоляции «деградантов». Смешиваясь в разных пропорциях, эти человекообразные особи (в данной главе мы, несколько упрощая вопрос, назовем их «неандертальцами», хотя это могли быть и более «дальние родственники» кроманьонца; подробнее об этом мы поговорим в первой главе второй части) к концу последнего оледенения значительно потеснили «чистокровного» кроманьонца. Причины здесь просты. Значительно лучшее качество каменных орудий, развитость, разумность, внутригрупповой альтруизм и т. п. факторы перестали приносить кроманьонцу решающие преимущества, как только неандертальские маргинальные группировки освоили огонь и загонную огневую охоту. Кроме того, неандертальцы, судя по всему, относились к так называемому «стайерскому» адаптационному типу.

Это понятие ввел в науку академик В. П. Казначеев. «Стайерский» адаптационный тип отличается немедленным падением жизненной активности в плохих условиях, однако длительным  сохранением жизнеспособности в этой ситуации. В противовес этому «спринтерский» адаптационный тип поначалу совершенно не реагирует на вызовы внешней череды, сохраняя заданную активность. Зато потом происходит так называемый «срыв адаптации», и «спринтер» становится подвержен болезням. «Спринтеры» лучше учатся, добиваются больших спортивных результатов, но чаще болеют и чувствуют недомогание после периодов активизации Среди жителей Европейской России, Украины, стран Европы подавляющее большинство «спринтеров». Среди якутов, чукчей — «стайеров». Стайеры» выживут в условиях, в которых для «спринтеров» лучше надолго не оказываться, зато «стайеры» «пороха не изобретут».

Итак, в условиях ледниковых холодов стайерские маргинальные группировки неандертальцев успешно конкурировали с кроманьонцами на полях загонных охот. К концу последнего оледенения их в Европе было уже значительно больше кроманьонцев. Потомки «силачей» взяли временный реванш.

С уходом последнего ледника на просторах Северной Евразии развернулась последняя драма борьбы «человека разумного» с его «дебильными» родственниками. Дело в том, что циклы оледенений не позволили кроманьонцам и неандертальцам окончательно уничтожить в умеренных широтах так называемую мегафауну — фауну крупных животных. Именно представители мегафауны (такие как мамонты) были основным объектом промысла и для тех, и для других. С уходом последнего ледника участь мегафауны была предрешена.

Соотношение жизненных циклов представителей мегафауны (мамонта, различных видов быков и т. п.) и человекообразных такова, что окончательное истребление жертв происходило стремительно, в течение жизни одного-двух поколений человекообразных. После этого разразился
кризис.

Не успевшие перейти к другому образу жизни, туповатые неандертальцы вымерли в одночасье. Население Европы сократилось примерно в четыре раза. По-видимому, кроманьонцы, постепенно оттесняемые торжествующими неандертальцами от благодатного «корыта» загонной охоты, уже в конце последнего ледниковья постепенно переходили на альтернативные способы жизнеобеспечения, прежде всего на скотоводство. Описываемое оттеснение имело прямой смысл. Кроманьонцы были вынуждены покидать территории, наиболее благоприятные для загонной огненной охоты, и на худших участках строить альтернативную систему жизнеобеспечения. Это и позволило им пережить кризис.

Здесь уместно сделать одно важное замечание. Последнее время некоторые исследователи пытаются обосновать тезис о том, что альтернативной загонной охоте в качестве системы жизнеобеспечения могло быть земледелие. Подобное утверждение не выдерживает критики. Простейшие ресурсно-экологические расчеты показывают, что в умеренных широтах, а тем более в приледниковье (в отличие от тропиков и субтропиков), земледелие может прокормить население только при активном использовании тяглового скота и металлических орудий. Всего этого у кроманьонцев не было. Во всяком случае, скотоводство, обеспечившее приручение животных, должно было возникнуть раньше. А земледелие, зачатки которого, вполне возможно, присутствовали у кроманьонцев, носило вспомогательный характер и было, если так можно выразиться, некоторой смесью огородничества и собирательства.

По-видимому, животноводство не могло оставаться только мясным. Потребление молока началось вместе с приручением животных. В данной связи интересно отметить, что именно у индоевропейцев пищеварение генетически предрасположено к потреблению молока в течение всей жизни. Приспособленность к молочной пище коррелирует еще с целым рядом биохимических особенностей организма. Характерно, что эти особенности наиболее ярко выражены у т. н. «арийских» народов, происхождение которых связывают именно с европейским приледниковьем.

Итак, кроманьонцы остались единственными гоминидами на земле (если не считать гипотетического реликтового неандертальца — т. н. «снежного человека»). Вместе с тем, нельзя не отметить, что неандертальцы, по-видимому, перед своим уходом со сцены попытались взять реванш и «реанимировать» каннибализм, от которого они, наверное, окончательно не отказывались никогда. Однако на этот раз кроманьонцы победили именно благодаря своей «цивилизованности» в почти современном понимании этого слова.

Мы уже говорили, что относительно лучшие орудия не могли дать решающего преимущества кроманьонцам после того, как неандертальцы освоили огонь. Однако кроманьонцы могли лучше организовываться в большие группы, среди их сообществ было меньше междоусобиц.

Скорее всего, неандертальцы в этот период «ренессанса» каннибализма в значительной степени самоуничтожались, воюя не столько с кроманьонцами, сколько друг с другом. Кроме того, не освоив никаких альтернативных источников питания, они испытывали значительно более сильный голод, чем кроманьонцы, в результате чего слабели.

Вместе с тем, нельзя утверждать, что кроманьонец вообще активно не боролся с неандертальцем за место под солнцем, особенно на финальных стадиях развернувшейся драмы. Кроме того, имело место и частичное смешивание кроманьонцев с неандертальцами (какая война проходит без насилий).

Однако, так или иначе, «человек разумный» победил. Избавившись от своего основного конкурента, он снова оказался владельцем избыточных, с точки зрения примитивного поддержания жизни, ресурсов, ибо исчезновение ледника вызвало ресурсно-экологический всплеск в северной Евразии, который лишь немного «омрачился» исчезновением мамонтов, но кроманьонцы в своем жизнеобеспечении уже не были «зациклены» только на сверхкрупную дичь. Эта избыточность и вызвала неолитическую революцию — новый всплеск творческой активности, приведший к появлению шлифованных каменных орудий, за которым следовали Со все ускоряющимся темпом новые научно-технические революции, будто торопясь закрепить победу разума.

 

7. Заметки на память. Суть человека. Осознавать, а не стыдиться. Если не хочешь стать питекантропом

Окончательно оформившийся в результате победы над неандертальцами и неолитической революции «человек разумный» (Homo sapiens) является современным нам в биологическом смысле человеком. Антропогенез, на первый взгляд, закончен. Однако не все так просто.

Кроманьонцу предстояло еще разойтись по всей земле, в частности, «снова вернуться в тропики. При этом в разных частях земли, у разных рас и народов в целом незначительная, однако существенно различная доля неандертальской (и не только неандертальской) крови. Эта примесь, сочетаясь со спецификой среды обитания и особенностями исторического нуги, предопределила существенные расовые различия населения Земли.

Есть еще одна проблема. Те свойства человеческого организма и человеческого ума, которые раньше ничего не значили для успеха его адаптации к среде, в условиях бурного развития цивилизации стали выходить на первое место. Те различия, которые незаметны у охотников или скотоводов, оказались весьма существенными у программистов или летчиков. Последние столетия в современных развитых странах идет последовательное увеличение доли «спринтеров» в населении и так называемого грациального типа людей. Эти типажи лучше приспособлены к созданию и обслуживанию современной техники, к инновационной
деятельности в любых сферах жизни и производства.

Помимо этого, имеются еще некоторые только что открытые различия в типе адаптационных реакций у разных социальных слоев населения одной, казалось бы, расы и одного народа. Одним словом, человек не только создает искусственную среду, но и приспосабливается к ней. Это дает Основание некоторым исследователям говорить о незаконченности процесса расогенеза и даже антропогенеза. Но не это сейчас для нас важно. Развитие зачастую не искореняет старые свойства, но накладывается на них. Сильны у человека глубоко спрятанные в подсознании пережитки и стереотипы далекого эволюционного прошлого, готовые вырваться наружу при попадании в «нечеловеческие» экстремальные условия. Следует помнить, что человек выделился из животного мира, развил свое сознание, начал формировать искусственную среду отнюдь не из-за повышенного альтруизма или некоего благостного трудового побуждения смиренно и в поте лица своего. В самой основе собственно человеческого этапа эволюции человекообразных лежал свирепый каннибализм, который не смог развиться до своего логического конца только по причинам физиологических ограничений, связанных с продолжением рода у прямоходящих млекопитающих. Следует осознавать, что альтруизм человекасамца этой же глубинной его сутью обусловлен хотя бы потенциальной доступностью ему всех самок группы, которую он считает своей.

Человек преодолел трагическую раздвоенность сознания, появившуюся у него в период каннибальского этапа эволюции, только на пути непрерывного, зачастую совершенно бесполезного творчества, обусловившего, в свою очередь, непрерывное совершенствование своей «искусственной среды» — орудийного парка, только на пути непрерывного, опережающего, зачастую бесполезного, с сиюминутной точки зрения, развития знания. Причем этот процесс по большей части был и остается возможным только при наличии перспективы улучшения или хотя бы уверенного неухудшения условий своей жизни. Однако при этом человек проявил себя (и продолжает проявлять до сих пор) совершенно безответственным хищником по отношению к природе, вызвав (еще не имея никаких особых технических средств) поистине глобальный экологический кризис. Только ледниковое отрезвление, только нашествие неандертальцев не дало нашему «благородному», «альтруистичному», «творческому» кроманьонцу прикончить себя вместе со своей кормовой базой. Следует помнить, таким образом, что экологические инстинкты человеку от природы, увы, не свойственны.

Все эти «ужасные» для иного моралиста противоречия надо осознавать, а не стыдиться их, загоняя вглубь сознания, ибо человек раздвоен по самой своей сущности. Эта раздвоенность и сделала его человеком. «Простые, цельные натуры», натуры, лишенные этой раздвоенности, которых так любят иные наши писатели и политики, — это не образец для спасения, а первый шажок к питекантропу, за которым бесславное дикое самоуничтожение и вымирание, ибо для питекантропов в современной биосфере мест (экологических ниш) нет.

И если мы не хотим стать питекантропами, нам надо научиться повышать уровень жизни и улучшать ее качество, сохраняя при этом природу и всячески стимулируя любое творчество. Однако автор не уверен, что человек сможет сделать это, в очередной раз не пожертвовав «чужими». Ибо напомним еще раз — противопоставление «своих» «чужим» заложено в глубинной природе человека. И это противопоставление невозможно уничтожить разговорами об «общечеловеческих ценностях».

Глава 2

Родимые пятна государственности

    1. Древние цивилизации и государства. Фараоны-ленинцы

 Современный этап развития любой науки характеризуется непременным налетом некой сенсационности. Не избежала этого и история древнейших цивилизаций. Одни исследователи склонны отодвигать время зарождения цивилизаций долин Нила и Междуречья вглубь тысячелетий чуть ли не к концу последнего ледниковья (10-12 тысяч лет назад). Другие склонны «сжимать» историю и готовы медный и бронзовый век расположить в начале нашей эры. Это интереснейшие проблемы, однако не они представляют для нас сейчас интерес.

Главное другое. Все исследователи единодушны в том, что впервые цивилизации зародились в долинах крупнейших рек в тропических и субтропических широтах. Места зарождения этих цивилизаций сейчас и, по-видимому, к моменту их основания, были окружены пустынями. Все цивилизации неразрывно связаны с определенными государствами. И мало того, все государственные институты как таковые, зародившиеся в те времена, дожили до наших дней. Нас не удивляет пристальное внимание марксистских теоретиков к структуре тех древнейших государств. В трудах классиков, а особенно в работах их эпигонов и популяризаторов, четко прослеживается желание подкрепить свои логические построения примерами из древности. Мало того, иногда кажется, что примеры из древности гораздо более ярко иллюстрируют процессы классового разделения общества, схемы функционирования силовых структур и прочие атрибуты, на исследование которых направлено такое пристальное внимание теоретиков социализма, чем примеры из более близкой нам истории. Говоря еще более резко, можно предположить, что, касаясь данной темы, господа марксистские теоретики как будто находятся на действительной службе в соответствующих структурах неких «фараонов-ленинцев», находя всяческое оправдание их людоедским новациям ссылками на «прогрессивность» оных.

Далее мы покажем, что такая «любовь» коммунистов к этим временам не случайна. Но это не главная цель нашей работы, она гораздо шире. Мы хотим рассмотреть (конечно, крайне схематично), в каких условиях создавалось государство как управленческая структура и какие черты органично присущи данной структуре. Для этого мы применим уже упомянутый в предыдущей части экологический, в расширенном толковании этого термина, подход.

Итак, мы начинаем нашу работу с реконструкции экологических условий формирования первых на земле государств.

 

2. Как пауки оказались в банке. Экологический кризис в окрестностях долин великих рек

Как мы упоминали ранее, первый человек огненным шквалом пронесся по тропикам, уходя все дальше на север из мест своего появления. Последовавшие затем оледенения и сопутствующие им периоды увлажнения субтропиков и тропиков способствовали некоторому (однако далеко не полному) восстановлению экологического потенциала данных территорий. Сюда пришли и здесь обосновались те, кто двигался за первой волной огненных охотников. Они тоже были потомками Homo erectus, в итоге тоже стали Ното 8ар1еп5, но представляли аутсайдеров марша на север. Подробнее о них мы скажем во второй части. Здесь лишь
заметим, что стали они в итоге охотниками и пастухами. И оставались таковыми достаточно долго.

Тропические, саванные лесостепи представляли собой идеальные условия для кочевого скотоводства. Высокий потенциал естественного плодородия травянистых растительных сообществ сочетался в этих местах с относительно мягким климатом и наличием достаточных источников водоснабжения (реки, ручьи, родники). Единственным скрытым пока недостатком являлась неустойчивость экологической ситуации в данных условиях. Однако этого пока не ощущали скотоводы саванных лесостепей. Они быстро размножались вместе со своими стадами. Травянистая растительность при этом уничтожалась в процессе выпаса. Кустарники и редколесья вырубались на костры, ибо пища готовилась на открытом огне (как, впрочем, и сейчас в этих местах). При этом, как известно, для приготовления пищи на кострах идет дров в три-четыре раза больше, чем при готовке на очагах. И последним «пожирателем» растительности как травянистой, так и древесной стали участившиеся пожары. Нет, это не были шквалы огненных загонов, это были просто пожары от все более многочисленных неосторожно не погашенных костров кочевников.

Для саванных лесостепей не надо слишком большого воздействия, чтобы сдвинуть экологическое равновесие. Расчеты и реконструкции показывают, что при определенной численности кочевников перечисленных факторов было вполне достаточно, чтобы растительность начала оскудевать.

Далее процесс пошел в убыстряющемся темпе. Кочевники отнюдь не снизили интенсивность выпаса, они этого просто не могли сделать. Следовательно, то же число стад и костров располагалось на все более сокращающемся кустарнико-травяном ковре.

Спецификой данной ситуации является то, что с некоторого момента оскудевание растительности, особенно сокращение кустарников и участков редколесья, ведет к уменьшению осадков. Сухость нарастает. Дальше — больше. По тем или иным причинам полностью оголившиеся участки почвы не могут под ярким субтропическом солнцем восстановить растительный покров. Начинается опустынивание. Пыльные и песчаные бури создают и приводят в движение барханы, которые засыпают последние клочки некогда благодатных степей. Редкие дожди не питают источников, а бурными паводками быстро по голой земле скатываются в реки. Стадам не только нечего есть, но и нечего пить. Людям тоже.

Что в этих условиях попытаются делать люди, привычно разделенные  на группы (теперь они называются родами и племенами)?  Поначалу они попытаются отвоевать скудеющее пастбище у соседа, «застолбить» за «своими» большее число иссякающих источников. И они делают это. Взаимная вражда растет. Спящие инстинкты просыпаются. Конечно, не как прежде, в дочеловеческие времена, теперь противников не едят. Их просто уничтожают как сорняк, мешающий обрабатывать «свое поле». Иногда эта тактика приносит плоды. Численность кочевников и стад сокращается. Пустыня медленно оживает и может снова превратиться в степь. Однако это случается не всегда. В процессе опустынивания может быть уже пройдена критическая точка, когда даже полное снятие воздействия человека уже не приведет к восстановлению степей. Именно такая ситуация, судя по современному состоянию этих территорий, и имела место в окрестностях Нила, а также в районе Месопотамии. При этом следует особо подчеркнуть, что финальные особо катастрофические для человека стадии этого процесса проходят очень быстро, в течение жизни одного-трех поколений.

Озверевшие, обезумевшие от голода и жажды толпы кочевников идут туда, где есть хотя бы вода — в густые влажные заросли в долинах крупнейших рек, пересекающих новоявленную пустыню транзитом. Эти толпы прямо-таки «сваливаются» в долины рек, продолжая в процессе этого взаимные войны на истребление и доедая стада, которые в густых зарослях нечем кормить. Следует отметить, что и отношение к природе нового местообитания у пришельцев не лучшее. Эта природа глубоко чужда и враждебна вчерашним кочевникам, она во всем противоположна условиям, в которых они жили ранее. Поэтому, если в саваннах они
могли по-своему эту природу любить, то в душных жарких зарослях, дополненных паразитами и змеями, они эту природу ненавидят.

Говоря о процессах «обвальных» ресурсно-экологических кризисов в тропических саванных лесостепях в результате экстенсивного скотоводства, мы должны понимать, что современные аналоги этим явлениям найти трудно. Скотоводство в степях умеренных широт происходит в совершенно другом, с экологической точки зрения, режиме. Некоторым, но более слабым аналогом описываемого нами Великого кризиса Сахары может служить современный кризис на южной окраине Сахары, в так называемом Сахеле.

 

3. Этика взаимоистребления. К чему приводит скученность населения

Итак, на относительно узком пространстве долинных лесов крупнейших транзитных рек оказываются даже по современным понятиям плотные толпы людей, собравшиеся сюда «со всей необъятной Сахары» (далее, чтобы не разбрасываться, мы некоторое время будем рассматривать только Египет, хотя аналогичные процессы шли во всех древних цивилизациях). Эти толпы разбиты на группы, ведущие друг с другом войну на уничтожение. Эти толпы ненавидят окружающий их мир, в котором они оказались поневоле. Эти толпы очень сильно скучены, как никогда не был еще скучен собственно «человек разумный», становление которого как вида сопровождалось именно выходом на простор из ограниченных местообитаний.

Биологами однозначно доказано, что аномальная скученность порождает глубокое психическое и физиологическое расстройство у особей всех видов. Крысы, например, теряют шерсть и могут приобретать пятнистую окраску. Однако, если столь глубоки органические нарушения, то что говорить об изменениях в поведении. У скученных на ограниченных пространствах особей большинства видов позвоночных появляется каннибализм, исчезают родительские инстинкты и т. д. и т. п. Кстати, живущие рядом, но на больших (однако не столь богатых) территориях
особи тех же видов имеют альтруистическое поведение. Таким образом, и человеческие, и биологические особенности в описываемой нами ситуации «сбора» в долинах транзитных тропических рек кочевников с огромных пространств степи, ставшей в одночасье пустыней, толкают людей только к одной линии поведения, по существу, людоедской.

Мы не будем пока касаться эколого-ресурсных и хозяйственных деталей вариантов выхода из этого положения. Скажем лишь, что этот вариант по сути только один — переход к земледелию. При этом земледелие может быть по преимуществу только поливным. Интересным выводом из анализа возможных хозяйственных структур, проведенных для подобного типа ситуаций, является вывод об относительно малом (иногда вообще нулевом) использовании в этом типе хозяйств тягловых животных. Ниже мы обоснуем и его. Пока лишь еще раз заметим, что кардинальным выходом из подобного ресурсно-экологического тупика является поливное земледелие, которое на первых порах достаточно продуктивно даже при использовании минимального набора орудий. Теоретически говоря, эти орудия не обязательно должны быть металлическими (на первом этапе). Но что совершенно необходимо для этого типа хозяйства, так это концентрация усилий достаточно больших масс людей. Рассмотрим, в каких же социальных условиях происходит становление этого типа хозяйствования. Согнанные в плотные массы толпы людей исступленно, как никогда до этого, воюют друг с другом за территорию и ресурсы. При этом свойственный людям альтруизм к членам своей групны сильно приглушен. Из более глубоких слоев сознания поднимаются установки на агрессивный внутривидовой каннибализм без разбора.
Но агрессивное людоедство не может быть бесконечным по объему. Поэтому данные настроения имеют лишь один результат — снижение порога восприятия между «своими» и «чужими», уравнивая их на одинаково высоком уровне неприятия и ненависти.

Теперь проанализируем, может ли какая-нибудь группа добиться кардинальной победы в этих условиях. Преимущества пока дают:

а) несколько большая исходная численность группы;
б) несколько лучшие орудия;
в) несколько лучшие физические качества группы.

Ни одно из этих преимуществ не носит в этой ситуации «нарастающего» хактера, когда каждая победа существенно увеличивает ресурсы для дальнейшей борьбы.

Действительно, механизмы включения «чужих» в свою группу пока ограничены, подобной массовой практики человек до этого не знал. Несколько лучшие физические качества тоже не улучшатся намного в результате победы (или серии побед). Так же обстоят дела и с лучшими: орудиями. Любая серия побед дает лишь расширение территории, В условиях скученности, скудости ресурсов, постоянной войны без пауз, неоформившегося окончательно типа хозяйства прибавка территории не дает нарастающего разрыва сил между победителями и побежденными, Зачасую, наоборот, чем больше контролируемая территория, тем больше количество врагов по периметру расширившихся границ.

 Анализ ситуации показывает, что наиболее быстро реализуемым вариантом в этом случае является практика использования побежденных, причем именно возможного использования их для дальнейшей борьбы. Мы можем найти реальные естественные предпосылки такой практики еще до появления земледелия — предпосылки, из которых при определенных ситуациях эта практика сложилась бы. Они известны.

Если говорить в общем, то это вполне естественное для недавних скотоводов использование пленников (а они, принадлежа к другим группам, рассматривались древним человеком как представители других видов) в качестве двуногого скота. Реальные примеры такого использования мы можем себе представить.

Это, во-первых, обусловленное вполне естественными причинами, свойственное человеку использование женщин побежденных группировок. У некоторых примитивных племен на Земле еще в недавнем прошлом бытовало следующее использование пленных женщин: мужчины племени совокуплялись с ними, а детей от такого совокупления съедали.

Во-вторых, пленников-мужчин могли использовать как «человеческий скот». Чтобы такой пленник не убежал, он мог быть искалечен. При  этом для других враждебных групп (не склонных к длительному содержанию пленников) он бы сразу становился жертвой в случае попадания к ним в качестве трофея.

Отмеченной многими исследователями особенностью «раннего рабства» должно было быть частично добровольное пребывание в нем. Действительно, насильно удерживаемый раб в условиях тотальной войны вполне может сбежать, и его практически некому будет ловить.

Предпосылками к созданию такого механизма поведения могла быть только описываемая нами ситуация тотальной межгрупповой войны с весьма динамично меняющимися условиями и сильной внутригрупповой агрессивностью. В этой ситуации любой бежавший из одной группы «живой трофей» сразу становился таковым же, попав в любую другую группу, а с большой вероятностью, даже вернувшись в свою прежнюю, где потерявшие человеческий облик родичи быстро забывали своих. Ничего не поделаешь — запредельный стресс порождает именно такие механизмы поведения. Последнее соображение, тем не менее, не является решающим, ибо попадание именно к своим бывшим сородичам в случае ухода от хозяев в условиях борьбы между собой массы мелких групп маловероятно.

Однако эти предпосылки говорят только о возможном «накоплении» первых рабов у побеждавших по тем или иным причинам группировок. Прорыв же был осуществлен теми, кто первыми осмелились использовать рабов в войне. Гораздо более поздним аналогом такой тактики служат средневековые примеры использования галерных рабов в безвыходных для их хозяев ситуациях морских боев.

Итак, именно с началом использования «рабов-воинов» и начал формироваться один из основных принципов подавляющего большинства массовых армий будущего: у «своих» хозяев (командиров) есть хоть какието шансы выжить, у «чужих» их нет совсем.

Использование пленников сразу же сделало победу «самоусиливающимся» процессом. Противоборство пошло по типу цепной реакции. Из множества мелких враждующих группировок образовались более крупные объединения. Укрупнение территорий и концентрация пленников, достигнув определенной величины, сделали возможным развитие поливного земледелия. Это очень важный момент в истории хозяйствования. Поливное земледелие, требующее концентрации усилий довольно больших групп людей на ирригационных работах и некоторого минимума устойчиво контролируемой территории, не могло быть возможным (более оптимальным, выгодным по трудовым затратам и т.д. и т.п.), пока некоторое число людей не могло быть сконцентрировано на некоторой территории, не затрагиваемой постоянной войной.

Таким образом, последовательность событий может быть только такой:

1) использование пленников в качестве «двуногого скота»;
2) решение использовать их в войне;
3) завоевание и устойчивый контроль за некоторой территорией;
4) решение использовать пленников (самых небоеспособных) на работах;
5) развитие поливного земледелия, которое, вероятно, родилось из более примитивного собирательства и какого-то подобия «огородничества», о чем мы более подробно скажем ниже.
  

4. Баланс взаимных злодейств. Какой ценой произошло «упорядочивание беспредела»

С этого момента война в долине приобрела упорядоченный характер. война стала войной организованных групп. Очевидно, что укрупненные группировки контролировали полностью некоторые отрезки долины Нила, которая была нарезана между ними, как батон колбасы, крупными ломтями. Саму долину окружала пустыня, причем пустыня весьма суровая, В такой ситуации у каждой группировки было по два противника на относительно узких фронтах — с севера и юга.

 Моделирование конфликтов в таких условиях однозначно свидетельствует, что победа в этом случае окончательно становится самоусиливающимся процессом. Малейшие преимущества каждой из группировок мгновенно закреплялись в последующих конфликтах. Сила победителя нарастает, а фронт не увеличивается. В подобных условиях окончательная победа одной из первоначально незначительно вырвавшейся вперед группы становится очень быстрой.

Так и произошло на самом деле. Отметим, что от начала «великого бегства» из Сахары до начала «всеобщей войны» в долине Нила сменилось всего одно-три поколения. Мы не знаем сколько времени прошло оу начала войны до решения одной или нескольких групп использовать идейных в бою, но это время по силе стрессов и аномальности человеческих отношений не уступало финальным стадиям «великого бегства», и скорее превосходило их.

Далее, всеобщая война после начала использования пленников и процесса укрупнения группировок должна была закончиться очень быстро: за одно-два поколения. Таким образом, построение некоторой структуры управления населением и хозяйством всей долины в историческом плане было очень быстрым.

Какие же люди собрались «для мирного земледельческого труда»? Совсем недавние озверелые враги, которые еще одно-два поколения назад калечили и даже пожирали друг друга, которые в значительной части утратили внутригрупповой альтруизм, изначально свойственный человеку, и которые в связи с быстрым объединением недавних врагов-побежденных вообще утратили и чувства, и разум, позволяющие проводить внутригрупповую идентификацию. В то же время это было сообщество, практически не имеющее внешних врагов, отгороженное от других сообществ: с севера морем, с запада и востока пустыней, с юга тропическими джунглями, которые в то время не были интенсивно освоены человеком (да и в наши дни эти территории освоены недостаточно).

Однако это сообщество без внешних врагов имело лидирующую группировку, которая отбиралась в условиях тотальной войны всех со всеми, которая умела и до умопомешательства (в прямом смысле этого слова) любила воевать, для которой большая часть населения психологически была недавними смертными врагами, оставлять которых в живых можно только из соображений военной целесообразности. Однако справедливости ради следует сказать, что и масса «ведомых» также представляла собой толпу бывших врагов, отнюдь не пылавших любовью друг к другу. Интересно отметить, что масса рабов была разноплеменного состава, что тоже работало на их разобщенность. Кстати, не отсюда ли неосознанная любовь иных современных идеологов и политиков к многонациональным государствам?!

Даже предвзятый читатель заметит, что эта ситуация — действительно уникальная в истории. Вся свирепая энергия самых умелых и удачливых убийц, в других ситуациях «стравливаемая» в войнах с внешним противником, была направлена вовнутрь, на принуждение вчерашних противников или подчиненных, неполноценных рабов-солдат к работе. Войны больше не было. Был первый в мире и самый большой за всю историю, окруженный рукотворной пустыней, концентрационный лагерь для побежденных, побежденных вчера или позавчера, но все равно побежденных. И, как во всяком лагере, здесь не мог не царить беспредел охранников и паханов. Но это был беспредел меньшинства, который, следует отметить, закономерно сменил совершенно безумную войну на уничтожение всех против всех.

А ирригационное земледелие получило неограниченные трудовые ресурсы, своих рабов и надсмотрщиков над ними. Причем и рабы, и надсмотрщики не испытывали «экологического чувства» к этой земле и были готовы уродовать ее, как придется.

 

5. Обреченные на деградацию. К вопросу о происхождении и перспективах поливного земледелия

Как видно из названия нашей работы, мы рассматриваем в ней проблемы становления государства. Но, чтобы понять суть того или иного социального процесса, очень важно правильно оценить глубинную сущность типа хозяйства, при котором этот процесс развивается. Тем более, что, как наверное уже догадался читатель, поливное мотыжное земледелие вообще не могло осуществляться без рабства и вне древнего государства. Поэтому следующие три раздела мы посвятим исследованию проблем примитивного поливного земледелия как типа хозяйства и, еще Шире, как типа жизнеобеспечения.

Итак, мы реконструировали условия начала поливного земледелия. Перечислим их: наличие многочисленных трудовых ресурсов с возможностью их неофаниченной эксплуатации, относительно умеренное обеспечение земельными ресурсами, чрезвычайно высокое качество этих ресурсов (богатейшие почвы пойм и террас тропических рек), высочайший климатический потенциал (колоссальное количество тепла и большое количество воды в случае, если организовать ее сохранение при паводках или доставку от реки по каналам).

Умеренный объем земельных ресурсов требовал вовлечения в сельхозоборот практически всех возможных для организации поливов земель долины. Поэтому естественных угодий было мало, для них оставались лишь весьма малопродуктивные опустыненные места. Анализ сельскохозяйственной практики показывает, что рабочий скот в этих условиях имеет ограниченное применение, ибо питание скота не может быть обеспечено на данном уровне развития только с пахотных земель. Необходимо наличие больших массивов пастбищ, площадь которых должна быть как минимум равна площади пашни.

Итак, основным источником энергии в подобных условиях была мускульная сила раба. Основными орудиями — некоторые подобия мотыги ц лопаты. Такая оснащенность земледельца может давать возможность Нрокормить его, его семью и отдать что-то на содержание  надсмотрщика только в уникальных условиях богатейших почвенно-климатических ресурсов. Однако не все решают ресурсы. Возможное отчуждение некоторых излишков при столь примитивном труде и практически нулевой энергообеспеченности не превышает одну десятую валового продукта.

В этих условиях верхушка, желающая получить как можно больше прибавочного продукта (естественное желание хищников, не ограниченных экологическим инстинктом), может только недокармливать работников, эксплуатируя их на износ (но тогда их надо восполнять пленниками в постоянных войнах, которые, в свою очередь, требуют людских и материальных затрат), одновременно расширяя площади поливного земледелия.

Сначала это расширение идет за счет тотального освоения долимы, затем предпринимаются попытки освоить близлежащие водоразделы. Экологические проблемы начинаются еще в долинах. Специалистам известно, к чему ведет неумеренная распашка земель на поймах и террасах: сильнейшая эрозия во время паводков смывает плодородный слой на землях, лишенных естественной защиты. Однако еще более катастрофические последствия имеет попытка «поливать» водоразделы в пустынях и сухих степях. Земли, имеющие слабый естественный дренаж, быстро заболачиваются и в условиях субтропиков и тропиков засаливаются. Соленые воды поступают в долину, ухудшаются условия водоснабжения населения, начинают развиваться болезни. Да и сельхозугодья стремительно теряют продуктивность вследствие засоленности, заболоченности, развития ветровой эрозии на засоленных землях (соленая почва выдувается намного интенсивнее из-за своей большей рыхлости).

Именно так была окончательно загублена Месопотамия, бывшая когда-то цветущей, однако превращенная человеком в солончаковую пустыню. Долина Нила не была настолько изуродована, однако и ее почвы испытали ряд периодов катастрофического падения плодородия, когда оно уменьшалось в несколько раз. Примерно так же в несколько других условиях жадными центрально-американскими помещиками были превращены в полупустыни плодороднейшие земли. И самый яркий пример того, что человечество в экологическом плане ничему не научилось, являет нам бассейн Арала и зона Каракумского канала.

Полупустыни, бывшие неплохими пастбищами, в первые 5-7 лет после начала ирригации дававшие высокие урожаи, превращены сейчас в солончаковые, ни на что не годные болота, где нельзя ни пахать, ни пасти. Они не скоро станут (если вообще станут) хотя бы безопасными для окружающих регионов, ибо с их поверхности ядовитая соль уносится ветром, достигая даже Китая. Население этих мест болеет и фактически вымирает (доля здоровых среди новорожденных не превышает 10%).

Не лучшие тенденции имело и развитие хозяйства древнего Египта. Такова цена развития поливного земледелия — системы хозяйства, впервые сложившейся в результате кризиса, реализуемой бездушными рабами под предводительством жадных убийц, насильников над людьми и природой. Такое хозяйство не имеет перспектив, примером чего являются практически все последующие (вплоть до наших дней) попытки масштабной ирригации, предпринимаемые обычно либо алчными хищниками, либо бездарными прожектерами, не понимающими законов природы.

 

6. Земледелие и цивилизация. Мифы о присваивающем и производящем хозяйстве

Читатель, учившийся в средней школе и хорошо выучивший представленную в учебниках схему, изумится, почему автор ничего до сих пор не сказал об освоении металлов и их роли в становлении и ирригационного земледелия, и первых государств. Наверное, столь же изумится и внимательный читатель, уже заметивший «слабость» автора к вопросам научно-технического развития. Рассеем же эти сомнения читателей.

Хотя серьезные специалисты по древним цивилизациям крайне осторожны в выводах, хрестоматийная версия процессов их становления выглядит на редкость целостно и однозначно. Согласно этой версии человек сначала освоил металлы. Первым из них была медь. Металлические орудия и использование тягловой силы прирученных до этого животных давали возможность нескольким работникам кормить одного лишнего. Это и побудило группы людей заставить работать на себя некие эксплуатируемые массы. А для оформления этого процесса эксплуатации и было создано государство.

Начнем с освоения меди. В бассейне Нила имеются месторождения самородной меди. Именно она была первым в истории человечества освоенным для целей производства металлом. Однако доказано, что сначала медь фигурировала как украшение.

Это утверждение находит все больше доказательств. В качестве примера можно привести древнейшие цивилизации Центральной Америки — майя и ацтеков. В этих цивилизациях интенсивно использовались драгоценные металлы для изготовления украшений. Однако практики массового применения металлов в хозяйстве не было. Между тем, эти цивилизации обладали сложнейшими системами государственного устройства и были типичными  древнеземледельческими цивилизациями, по многим важнейшим свойствам напоминавшими древний Египет и Месопотамию.

Однако еще более впечатляющие результаты дают недавние раскопки древних центров медной промышленности на Урале. В результате этих раскопок собран богатейший материал, поддающейся корректной статистической обработке. Согласно статистике свыше 90 % добытой меди тратилось на производство предметов культа, украшений и оружие. И только 10 % тратилось на производственные и хозяйственные нужды.

Весьма характерно, что даже на оружие тратилось меди меньше, чем на производство предметов культа я украшений.

Как видим, подобное распределение добытой меди в древности было повсеместным и определялось не местной спецификой, а некими общими свойствами массовой психологии человека.

Так же было и в Древнем Египте.

Мы не будем вдаваться в детали, как и когда могла быть освоена медь в более практичных целях. Скажем лишь, что она никак не могла вначале использоваться в орудиях земледелия. Совершенно очевидно, что медь, с гораздо большей эффективностью для целей выживания отдельных групп, могла быть использована в оружии или орудиях охоты (что для тех времен одно и то же). Но, как мы видим на примере Урала, даже на оружие она отпускалась весьма скупо.

Далее, первые изделия из меди не могут давать решающего преимущества в войне на выживание. Действительно, много ли преимуществ у копья с медным наконечником перед копьем из твердого дерева с обожженным концом? Подобных сопоставлений мы можем представить очень много. Любой читатель может и сам придумать соответствующие «тестовые ситуации». При этом надо только помнить, что имеется в виду мягкая самородная медь, которой, кроме того, не так уж и много.

Другим аспектом данной проблемы является сам по себе факт освоения меди. Здесь ничего экстраординарного нет. Люди, освоившие производство довольно сложных каменных орудий, умеющие работать с камнем, очевидно, не пройдут мимо возможностей, которые дает такой камень, как самородная медь. Ну, а поняв особенности этого камня, люди, уже владеющие огнем и освоившие гончарное производство, используют эти возможности полностью.

Из вышеперечисленного следует вывод: люди бассейна Нила совершенно естественным образом могли освоить использование самородной меди. Однако на первоначальных этапах эта медь использовалась для производства оружия и украшений, но никак не для «мотыг и лопат». При этом, как в оружии, так и в мотыгах и лопатах использование меди само по себе не дает решающих преимуществ, которые могли привести к возникновению принципиально нового типа хозяйства, каковым является поливное земледелие и соответствующего ему типа общественного устройства.

Из этого следует, что отнюдь не научно-техническая «революция меди» наподобие «революции огня» сформировала новый образ жизни человечества (вернее, уже его части).

Однако, может быть, есть еще какие-то чисто технические аспекты перехода к земледелию, которые существенно изменили информационный и технический уровень тогдашнего человека? Напрашивается очевидный ответ, что это — культивирование растений как таковое. Однако мы не можем согласиться со столь, на первый взгляд, очевидным суждением. И вот почему. Человек, произойдя от преимущественно растительноядных приматов, никогда не был стопроцентным хищником. Особенное значение растительная пища приобрела с началом ее термической обработки (жарка и варка), а затем при перемещении человека из тропиков на север. И хотя растения не были и не могли быть основными источниками питания человека, но они составляли существенный источник витаминов, и, на более поздних стадиях, лекарств. Источником растительной пищи было собирательство.

Вместе с тем .нельзя отрицать и весьма высокую вероятность появления в окрестностях «базовых стоянок» охотников и скотоводов некоего подобия огородов. Вполне возможно, что эти «огороды» поначалу обслуживали в основном «интересы медицины». Как известно, в ранних обществах шаманство и врачевание осуществляется совместно. Поэтому растениеводство первоначально могло иметь и сакральный смысл, о чем все больше свидетельствует современная наука.

Следовательно, поливное земледелие по своей «научно-технической» сути является не революцией, а только значительным расширением и некоторой модификацией уже существовавшей практики. Дотошный читатель тут же возразит, что эта практика, тем более осуществляемая в условиях полива, потребовала новых инженерных решений, и поливное
земледелие именно в этом качестве выступило катализатором прогресса. Но читатель, находящийся в плену стереотипов, опять будет не прав.

Сама по себе организация поливов обеспечивалась (и продолжает в большинстве случаев обеспечиваться и поныне!) на редкость примитивным набором мероприятий, извините за упрощение, канавами и дамбами. Древний человек, на финальных этапах загонной охоты делал колоссальные (длиной до нескольких километров) загоны из камня и земли. Их остатки сохранились поныне. Некоторые исследователи именно с такого рода сооружениями отождествляют знаменитые очень древние земляные валы в Воронежской и Орловской областях (хотя есть и иное объяснение появления данных валов). Делались также огромные многометровые ямы-ловушки для крупных животных типа мамонтов.

Поэтому к моменту описываемого нами «Первого сахарского кризиса» человек вполне освоил практику земляных работ и при этом не только умел рыть большие ямы и насыпать протяженные земляные загородки, но и активно использовал частоколы, плетни и т. п. средства. Так что в условиях влажной мягкой почвы поймы Нила применение всех этих навыков не являлось технической революцией.

Однако есть еще одно соображение, на первый взгляд не согласующееся с нашей концепцией. Марксистская традиция (да и не только она) четко делит типы хозяйства на присваивающие и производящие. Ярчайшим представителем последнего, по мнению подобных исследователей, является земледелие. Как мы показали в нашей работе, первым примером типа хозяйства, где земледелие было основой, стало поливное земледелие.

Посмотрим внимательно, в чем суть производящего характера земледелия. Да, собиратели и охотники берут из окружающей среды готовые продукты, которые не были ими выращены. Земледелец выращивает свой урожай. Однако разве земледелец, выращивая урожай, не истощает почву? Собиратель берет из природы растение и превращает его в пишу. Земледелец берет из природы почвенные ресурсы (расходует гумус почв, зачастую хищнически) и в результате тоже получает пищу.

Аналогично охотник промышляет дикое животное, а скотовод выращивает свой скот. Однако скотовод использует пастбище, трава на котором выросла сама.

Так чем же отличается производящее хозяйство от присваивающего? Более бережным расходованием природных ресурсов? Однозначно нет. Мы показали выше совершенно губительные для природы последствия поливного земледелия и некоторых типов скотоводства. Примерами истощения земледельческими цивилизациями (не только древними) природных ресурсов наполнена вся история человечества. Земледелие может быть неистощительным? Да. Но и охота тоже может быть неистощительной. И примеры подобной системы охотничьего хозяйства есть.

Может быть, поливное земледелие потребовало лучшего оснащения орудиями, чем охота и скотоводство? Тоже нет. И мы об этом говорили выше. Однако еще раз подчеркнем, что долгое время основным орудием древнего земледельца была мотыга и лопата, предметы не более сложные, чем копье и нож. И материалы на копье и мотыгу шли одинаковые. Сначала просто дерево. В итоге — дерево и металлический наконечник (только разной формы).

Таким образом, особенных отличий мы пока назвать не можем. И уж во всяком случае не в присвоении тут дело. Любое производство есть присвоение. Присвоение земли или леса, присвоение руды или нефти, присвоение и дальнейшее использование человеком того, что создано не им, а природой. Без этого присвоения нет производства. Вопрос лишь в длине технологических цепочек от исходного природного ресурса до конечного продукта. Поэтому не в самом факте присвоения разница.

Итак, с точки зрения новизны в использовании тех или иных природных ресурсов или с точки зрения усложнения орудийного парка, короче, с точки зрения научно-технического прогресса первоначальное поливное земледелие не было ни революцией, ни результатом революции.

 

7. Двуногий скот. Истинная сущность земледельческой революции

Между тем переход к земледелию, действительно, был революцией. Именно осознание революционности этого перехода и довлеет над всеми исследователями, не давая им возможности отстранение взглянуть на вещи и сформулировать истинный смысл этой революционности.

Рассмотрим энергетику жизнеобеспечения с точки зрения энергозатрат (трудозатрат) самого человека. Известны следующие факты изучения современных примитивных племен охотников и собирателей. Для поддержания своей жизни им необходимо не так уж много трудиться. В некоторых условиях мужчинам достаточно в среднем не более четырех часов в день проводить на охоте, чтобы прокормить семью. Таким образом, значение отношения объема продукции к трудозатратам в этом типе хозяйств гораздо большее, чем в земледелии.

Аналогично обстоят дела и в скотоводстве. Даже примитивный скотовод, имея в достатке пастбищные угодья и источники воды, может, помимо своей семьи, прокормить десять человек. И это в то время, как десять примитивных земледельцев могут прокормить только одного человека помимо своих семей. Таким образом, относительная доля «прибавочного продукта», выражаясь марксистскими терминами, может быть (и бывает, когда этот продукт отчуждается) гораздо выше у охотника и скотоводакочевника. Следовательно, пресловутое соотношение продукции к трудозатратам у кочевника-скотовода гораздо выше, чем у земледельца.

Однако и охотнику, и скотоводу-кочевнику нужны большие территориальные ресурсы. Там, где разместится один кочевник, может разместиться десять земледельцев. Поэтому примитивный земледелец отличается от своего предшественника скотовода-охотника (совмещающего эти два занятия) не тем, что мог производить больше прибавочного продукта, а тем, что тратил больше своего труда, но занимал меньшую территорию. Затратами своей энергии, своего труда он как бы компенсировал недостаток территории.

В этой связи интересно напомнить, что во всех земледельческих регионах мира исторически сложилась так называемая «крестьянская этика». Общемировой чертой земледельческой крестьянской этики является известная концепция «ограниченного блага». Согласно этой концепции избыточный труд не может принести дополнительного блага. Любое дополнительное благо имеет источником отнятие этого блага у другого.
Эти положения очень ярко характеризуют осознание соответствующими сообществами факта резкого ограничения природных ресурсов и необходимость преодоления этого ограничения истощительным трудом. Возможности иных способов преодоления ресурсных ограничений «крестьянская этика» не признает. Именно поэтому дополнительное благо может быть только отнято, а не заработано — дополнительный труд при недостатке ресурсов не рентабелен (в широком смысле этого слова). Совершенно очевидно, что идеология и этика любой научно-технической революции объясняет как раз возможность преодоления ресурсных ограничений на путях технического прогресса. Но это еще раз показывает, что становление земледелия не было технической революцией.

Ни одно животное (человек в том числе) не станет сам увеличивать сверх определенного лимита собственные энергозатраты (трудозатраты) на жизнеобеспечение. Это заложено в природе. Экономия собственных ресурсов и прежде всего их — одно из важнейших правил поведения, обеспечивающих выживание. Это не пресловутая «лень» — это природная сущность всего живого. Человек по своей природе в этом отношении отнюдь не выделяется из животного мира. Исключением является лишь творчество, которое, как мы показали в предыдущей части «Экология антропогенеза», является механизмом преодоления изначальной для человека двойственности восприятия мира. Творчество, таким образом,
есть некое подобие психотерапии, снятия существенного психического дискомфорта. Для человека это тоже элемент жизнеобеспечения, но жизнеобеспечения не физиологического, а психологического. Элемент этот сугубо специфический, выделенный из общего порядка процесса жизнеобеспечения. Более того, с точки зрения жизнеобеспечения творчество, даже такой его вид, как «исполнительское», всегда избыточно.

Поэтому резкое увеличение трудоемкости жизнеобеспечения, не соответствующее биологической природе человека, могло произойти только в условиях стресса, аномального состояния психики и под давлением внешних обстоятельств.

Переход к более трудоемкому процессу производства материальных благ — процесс вынужденный, обусловленный ограниченностью территории. При этом экономное размещение по территории не есть бережное отношение к природе. Имеющуюся территорию первые земледельцы истощали ничуть не меньше, чем их предшественники — охотники и скотоводы.

Таким образом, революционность перехода к земледелию заключается в резком усилении трудоемкости производства при экономии только одного вида ресурса — территории как таковой. Это проясняет и характер революционности перехода к земледелию. Новым источником энергии, причем источником хорошо контролируемым и управляемым, стал сам человек. Однако этот источник рассматривался пользователями, организаторами этого процесса, как внешний. Используемый человек, представитель побежденных, но не уничтоженных группировок, субъективно воспринимался как объект другого вида — «говорящий скот».

Это не издержки антиэксплуататорской пропаганды, это психологическая реальность. Такой тип использования «разумной энергии» мог состояться, когда эксплуатируемый не был членом своей группы, а значит, по понятиям древних людей, не был и человеком.

Именно для обеспечения такого «ресурсопользования» (а также благодаря ему) и возникла древнейшая государственность, характерные черты которой мы рассмотрим несколько ниже.

8. Государственность и цивилизация. Заинтересован ли император в процветании империи?

Рассматривая государство как особый механизм общественного управления, мы должны определить, какие специфические задачи могли быть решены с помощью этого и только этого механизма. Для этого нам надо сравнить его с ранее бытовавшими механизмами, в существовании которых не следует сомневаться. Действительно, иерархические структуры в группах существуют уже у многих млекопитающих. Но многогранная деятельность человека, протекавшая в очень разных природно-климатических условиях, была уже с момента его похода за «огненным валом» намного разнообразнее и сложнее, чем у любого из животных. Ни загонная охота, ни скотоводство, ни последняя битва с неандертальцами не могли протекать, не опираясь на достаточно развитые структуры группового управления. Однако сколь бы развиты и иерархичны они не были, это были структуры самоуправления, где человек своей группы никогда не был объектом, но был субъектом. Цели этих управленческих структур были очевидны, а беспрекословность выполнения приказов базировалась на их очевидной функциональной целесообразности, а главное — на том самоотверженном, поистине человеческом единстве всех членов группы, где все были в какой-то степени родными. Такие структуры управления, помимо всего прочего, были сильны органичным сочетанием иерархичности, базирующейся на профессионализме, талантах и творческой инициативе, опирающейся на полное доверие в сочетании с контролем «душой и сердцем».

Это было коллективное управление. Однако эта коллективность не является аналогом в достаточной степени окарикатуренных парламентских процедур. Коллективность управления в данном случае определялась (и определяется до сих пор в хорошо «сыгранных» командах) делегированием принятия конкретного решения наиболее компетентному в данной проблемной области человеку. Аналоги такой схемы управления сохранились до наших дней. Например, непосредственно в момент охоты на кита команды на китобое отдает не капитан, а гарпунер. Подчеркнем, что такая система отнюдь не отрицает наличие лидера. Просто лидер в этой системе — это элемент, которому несколько более чаще делегируется принятие решений.

У нас нет сейчас возможности описывать все тонкости подобной структуры. Заметим лишь, что именно по такой схеме работает человеческий мозг. В данном случае различные структуры мозга не «командуют» одна другой, но передают управления друг другу. При этом для каждой важнейшей функции имеются дублирующие структуры. «Усталые» участки, чаще обычного принимающие ошибочные решения, временно исключаются из «оперативной» работы. Однако оценка адекватности тех или иных действий ведется мозгом в целом.

Автор отдает себе отчет в крайней популяризации, даже примитивизации изложения вышеприведенного примера и просит извинения у читателя-специалиста. По-другому трудно объяснить сложнейшую схему в одном абзаце. Здесь важно другое. А именно — однозначно установленное наукой отсутствие строгой иерархичности в работе мозга. Между тем на ранних этапах изучения физиологии мозга сторонники иерархического подхода серьезно искали группу клеток, которая руководила бы всей его деятельностью. Однако в мозгу это не так. В мозгу над принятием решения работают все его структуры.

Заметим, что то же происходит в сыгранной команде, в дружной артели, в хорошей семье и в древнейших человеческих сообществах (просьба не пугать с сообществами дикарей-деградантов, чудом сохранившихся до наших дней). Близкая система управления наблюдается и в волчьих стаях. Однако не всех, а долгое время складывающихся и использующих одну территорию. Бродячие, преследуемые, стрессированные, истребляемые и вымирающие стаи такой структурой не обладают. Повторим, такая система управления наилучшая. Однако она не всегда возможна.

Действительно, для такой системы управления требуется отлично налаженная система информационных коммуникаций, обеспечивающих возможность быстрого обмена сигналами. Кроме того, очень важна однозначная интерпретация информации, т. е. взаимопонимание. Утрата этих качеств неизбежно ведет к нарастанию иерархичности в системе управления.

Однако можно ли было ожидать взаимопонимания и налаженных связей в быстро образовавшемся огромном сообществе? Разумеется, нет. Существовавшие до этого системы связи базировались на устной речи и были рассчитаны на непосредственный контакт. Этот контакт был утерян при быстром разрастании сообщества. А взаимопонимание было невозможно в сообществе, состоящем в основном из недружественно настроенных друг к другу членов. Таким образом, неизбежным стало возникновение строжайшей иерархии с фараоном (императором, царем и т. п.) во главе.

Иными словами, образование государства сопровождалось потерей качества управления, а характер управления стал строго иерархичным.

Теперь рассмотрим цели управления в догосударственных сообществах и в государстве. Они, на первый взгляд, вообще идентичны. Это защита своей территории, населения, организация и координация хозяйственной деятельности, обеспечение совместного проживания. Разве эти цели не достигались успешно в течение тысяч лет догосударственного существования человека?

Эти цели обеспечиваются и государственным управлением, только гораздо менее эффективно, если сравнить относительные объемы затрат ресурсов на их осуществление. Однако у государства'' [1]

возникают новые цели. Эти цели обусловлены задачами управления хозяйством, основной эксплуатационный ресурс которого люди. Кроме того, все вышеперечисленные базовые цели жизнеобеспечения сообщества, начиная с защиты территории и т. п., осуществляются в режиме ослабленных коммуникаций и отсутствия взаимопонимания. Значит, государство, чтобы существовать, должно найти механизмы подобного управления.

Таким образом, было всего две уникальные задачи, которые впервые поставило и решило государство. Это управление хозяйством, основным ресурсом которого были люди, и организация управления аномально большими, по старым меркам, массами людей в условиях слабых информационных коммуникаций. Государство решило эти две задачи. В этом его роль в развитии цивилизации. При всем нашем эмоциональном отношении к исходному варианту реализации государства как управленческой структуры, мы должны признать, что обе эти задачи, особенно вторая из них, имеют большое значение для развития цивилизации. Человечество получило инструмент, позволяющий ему концентрироваться на решении важнейших и труднейших для себя задач. Проблемы применения этого инструмента — вопрос отдельный. Хирургический скальпель
тоже лроизошел от ножа (хотя и скальпель могут использовать не только хирурги).

Есть и третья специфическая задача государства. Все вышеперечисленные традиционные и новые задачи оно решало в экстремальных ситуациях. Правда, эти ситуации были спровоцированы теми же процессами, которые и привели к образованию государства. Интересно отметить, что по мере исчезновения упомянутых задач — недостатка ресурсов, компенсируемого эксплуатацией человека, плохих информационных коммуникаций и экстремальности — государство как система управления теряет свою конкурентоспособность по отношению к другим возможным системам управления. Мы пока знаем их как догосударственные. Однако возможно (и даже очень возможно), что существуют и постгосударственные системы управления, строение которых нам пока неизвестно.

Еще один важнейший момент, который мы не раз будем упоминать в дальнейшем. Поскольку в государстве как структуре заинтересованы в первую очередь его творцы и хозяева, они очень часто (осознанно или подсознательно) не дают решаться тем проблемам, которые ведут к понижению конкурентоспособности этой структуры. Хрестоматийным являются многочисленные попытки правителей ввергнуть свои страны в войну ради войны, а не ради победы. Таким образом, нерациональная до безумия политика многих империй объясняется очень просто — императорам нужна экстремальность, мирное развитие для них губительно.

Подчеркнем, что цели защиты территории, населения, хозяйства могут при этом вообще игнорироваться.

В этой связи интересно привести пример древнего Китая, который также являет собой один из вариантов древнейшей государственности и раннеземледельческой цивилизации. Там одной из основных целей войны было не только уничтожение противника, но и максимальные потери своих солдат. Таким образом осуществлялся «сброс поголовья» излишнего населения.

Вообще тема государства и войны, государства и обороны неисчерпаема. Некоторые исследователи склонны даже рассматривать государство прежде всего как структуру, созданную для отражения внешней угрозы. Сторонникам такого взгляда мы предлагаем задуматься над следующим моментом. Первые государства окончательно оформились, только когда внешняя угроза для них перестала существовать. Их окружала рукотворная пустыня с очень редким населением, находящимся на грани вымирания. И людские ресурсы, и организационные возможности первых древнеземледельческих государств были неизмеримо выше, чем их соседей. К этому фактору вскоре присоединилось и превосходство в вооружении (на более поздних этапах, правда, утерянное). Поэтому внешней угрозы для первых государств практически не было, их войска были «внутренними». Поэтому силовой, террористический характер сложившихся структур древнеземледельческих государств-империй не определялся внешней угрозой в момент их оформления.

Интересно отметить, что государства такого типа вообще не блистали  победами. В последующие периоды малочисленные кочевники, во многом сохранившие старые догосударственные структуры управления, наносили сокрушительные поражения колоссальным империям, население и армия которых превышали численность населения и армии нападающих в сто и более раз. История Египта, Китая, средневековых государств долины Аму-Дарьи полна такими примерами.

 

9. Родимые пятна государственности. Неужели это все свято?!

Итак, мы рассмотрели, в каких экологических, ресурсных, информационных, хозяйственных, психологических и социальных условиях сформировались первые государства.

Напомним вкратце эти условия. Состояние длительного, в течение нескольких поколений стресса, вызванного ресурсно-экологическим кризисом, неосторожно спровоцированным самим человеком. Этот стресс снизил у человека интенсивность сугубо человеческих чувств внутригруппового альтруизма и всколыхнул еще дочеловеческие каннибальские инстинкты. Сложившийся в этих условиях тип жизнеобеспечения (хозяйства) был основан на использовании физической энергии большей части вновь образовавшегося сообщества в интересах победившего меньшинства. С точки зрения ресурсопользования это была истощительная стратегия, а говоря проще, стратегия растянутого во времени убийства побежденных непосильным трудом, не позволявшим выжить, но дававшим шанс на выживание. Шанс небольшой, однако несколько больший, чем шанс выжить «без всего» в совершенно голой пустыне Сахаре либо в поединке с лучше вооруженным и заведомо более сильным победителем.

Отсутствие сопротивления победителям со стороны сконцентрированных в значительно большие массы побежденных обуславливалось на первых порах не столько балансом сил, сколько взаимной враждебностью друг к другу самих побежденных — недавних врагов. Правителипобедители были в этом отношении в значительно лучшем положении. Они были представителями немногих (а может быть, вообще одной) групп. Однако и они перенесли не без последствий всплеск людоедских инстинктов и снижение внутригруппового альтруизма, что продолжалось в течение нескольких поколений. Кроме того, среди победителей также были представители былых соперников (однако это были наиболее «давние» враги, успевшие перед окончательной победой в течение продолжительного времени побывать соратниками). Таким образом, теплота и беззаветность отношений к «своим» была утеряна и правящей верхушкой. Мало того, она не могла закрепляться вновь, через чисто биологические механизмы, что произошло бы в относительно малой группе, где все вскоре опять стали бы кровными родственниками. Этому мешала, прежде всего, практика «широкого пользования» победителями женщин-рабынь из побежденных.

В подобной ситуации и возникла необходимость в неких структурах, которые бы обеспечили:

1) непрекращающуюся разобщенность эксплуатируемых масс; 2) подавление любой попытки части этих масс изменить порядок вещей; 3) максимально возможную монолитность правящей группировки при отсутствии твердых психологических и биологических предпосылок к ее единству.

Жизненная необходимость привела к возникновению данных структур, и именно они впоследствии были названы государственными институтами. Это прежде всего аппарат силового подавления, аппарат, по самой своей сути представляющий собой недавнюю армию, действия которой направлены вовнутрь. Следует подчеркнуть, что это были войска, которые по окончании формирования древних государств в условиях отсутствия внешнего противника в одночасье стали «внутренними». Однако внутри они действовали по старым схемам войны на уничтожение (других они пока не знали). Тем более, что их задачей было не только и не столько подавление, сколько устрашение возможных смутьянов. Это устрашение и было частью мер по решению первой задачи.

Помимо институтов подавления и устрашения были созданы и институты, попросту говоря, оболванивания. Целей у них было немного: а) наряду с устрашением способствовать разобщению низов и б) способствовать сплочению верхов. Как и институты подавления и устрашения, институты оболванивания также были лишены умеренности, ибо создавались в одной морально-психологической обстановке. Эти институты насаждали «мифы и предрассудки», не дающие привести в порядок психику низов и провоцирующие проявления большой трусости и мелкой агрессивности к ближнему. В то же время они создавали красивые легенды для верхов, стремясь скрепить их на базе «общих идеалов», заменивших
естественное, родовое и племенное «чувство своих».

Что же является основной чертой государства как института управления? Эта черта следующая: государство как институт управления, возникший в особо экстремальных условиях, был изначально ориентирован на обеспечение истощительной эксплуатации человеческих ресурсов в интересах явного меньшинства населения. Отсутствие у человека «экологического инстинкта» и специфика экстремальной ситуации образования государства обуславливали не просто нерациональную или истощительную, но на первых порах попросту истребительную стратегию эксплуатации данного ресурса.

Эта базовая черта государства определяет и другие его важнейшие свойства. Коль скоро ресурс эксплуатируется в чьих-то интересах, то у него есть владелец. Правящая верхушка государства и есть его коллективный владелец. Коль скоро условия образования государства экстремальны, то и конструировали его люди со смещенным в экстремальных условиях сознанием. Поэтому институты государства не рассчитаны на естественные для нормального человека чувства и успевшие стать сугубо человеческими инстинкты. Именно из-за этого чисто государственная идеология производит впечатления лицемерия, неестественности.

Однако изначально государство было не только неестественной (с точки зрения соответствия природе человека), но и по большей части нефункциональной структурой. Решая вопросы обороны, управления территорией и ее ресурсами (в том числе трудовыми), технологического развития и т. п., оно делает это хуже, чем аналогичные негосударственные структуры (о чем мы говорили в предыдущем разделе на примере решения государством задач обороны). Причина этого в том, что, несмотря на жесткость методов и идеальную по тем временам управляемость, оно не ставило целью защитить свой основной ресурс — подданных. Не ставило оно поначалу и задачу рационализации управления этим ресурсом, ибо рассматривало последний как избыточный.

Вот поэтому подобная изначально нефункциональная, людоедская и неестественная конструкция (не в эмоциональном, а в прямом смысле этих определений) объявлялась и продолжает объявляться некоторыми заинтересованными идеологами и политиками как конечная цель их усилий, ибо анализ функциональности государственных институтов сразу
привел бы к «антигосударственническим» выводам. Для этого созданы целые группы приемов, ставящие целью придание данной конструкции образа некой изначальности и святости.

Симптоматично, что «обожествляются» обычно самые несимпатичные институты государства, функциональная неполноценность которых показывалась многими и вот теперь математически строго доказана нами. К этим институтам относятся в первую очередь деспотические, монархические (или вождистские) иерархично построенные системы управления; массовые армии-полчища, состоящие из солдат-рабов; лживые системы
оболванивания, названные идеологиями. Однако именно они и составляют суть государства в его чистом, первозданном виде.

Рассказав о рождении этого объекта обожествления, мы спрашиваем читателя: «Неужели это все действительно свято?!»

 

10. Государство и аристократия. Экология аристократии

Именно на этом месте иной читатель попытается прервать меня. «Да, свято», — скажет он. — «Свято не для раба, но для господина, не для Спартака, но для Красса». И тут он опять покажет, что попал в ловушку штампованных истин.

Во-первых, выше мы говорили не о конкретном государстве, государстве-стране. Мы говорили о государстве как управленческой структуре. Причем о структуре в ее чистом виде. И мы показали, и еще покажем ниже, что данная управленческая структура в ее первозданной чистоте бывала реализована в истории не так уж часто. Следовательно, если читатель в данном случае имеет в виду Рим, или Россию, или еще какое-нибудь конкретное государство, вернее, страну, то он нас просто не понял. Мы не покушались на патриотические чувства г-на Красса или какого-либо иного элитарного патриота другой страны

Во-вторых, такой читатель, сам того не ведая, поднял очень интересный вопрос. И, боюсь, рассмотрение этого вопроса приведет к неутешительным выводам для тех, кто рассчитывает быть хозяевами государства, не учитывая его специфики, как структуры.

Господа! У государства нет хозяев, у него есть лишь слуги. И если для вас совмещение аристократа и слуги в одном лице допустимо, тогда мы с вами расходимся в терминологии, о которой, как известно, спорить бесполезно. Но проблема государства и аристократии, конечно же, требует хотя бы краткого рассмотрения.

Античные мыслители ввели в употребление обозначения различных типов управления: аристократия, демократия, монархия, а также их искаженных, «плохих» аналогов — олигархия, охлократия, тирания. Мы не склонны вдаваться в детали и оспаривать классиков, однако все данные и концепции, приведенные в этой книге, дают основание утверждать, что так называемые «хорошие» варианты данных типов государственного управления — лишь наши идиллические представления о них.

Там, где проявило себя древнее государство, еще не доросшее до своей противоположности — государства национального (о каковом мы скажем ниже, но само понятие которого появилось не раньше XVIII века), — все политические институты, все способы правления несут на себе печать людоедства, коварства, раздвоенной психики. Поэтому, соглашаясь с великими, что аристократия — наилучший способ правления, заметим, что аристократии они не знали, а имели дело с теми или иными проявлениями олигархии.

Что же такое олигархия? Попытаемся объяснить, исходя из наших концепций развития государства как управленческой структуры. Олигархия — это способ правления, когда правящая группа ограничивает власть деспота (императора, царя, фараона и т. п.) или вообще ликвидирует пирамидальную структуру управления в верхних слоях социальной пирамиды. Но это не влияет на людоедскую суть государства. Население остается его главным хозяйственным ресурсом. И этот ресурс эксплуатируется истощительно, строго говоря — «неэкологично».

Можем ли мы употребить этот термин в данном случае? Можем. Ибо экологический подход к эксплуатации возобновимых ресурсов предполагает ощущение человеком себя как части природы. То есть части этого самого ресурса. Восприятие низших классов как возобновимого ресурса, как двуногого скота, имевшее место в древности, предполагает, что к этому ресурсу тоже может быть, по крайней мере, два подхода: экологичный и неэкологичный.

Неужели мы можем предполагать, что в древности был распространен экологичный подход к одному из видов ресурсов — человеческих? Нет, конечно. Человечество осознало необходимость экологичного подхода к эксплуатации природных ресурсов только в XX веке. Но неэкологичная эксплуатация ресурсов вызывает ресурсно-экологический кризис, в результате которого зачастую гибнет и сам пользователь данного ресурса. Таким образом, проблема истощительной эксплуатации трудовых ресурсов актуальна и для эксплуатируемых, и для эксплуататоров. С этих точек зрения мы ее и рассмотрим.

Для народных масс олигархическое правление было, пожалуй, наихудшим. В экологии известен самый эффектный метод стабилизации системы «хищник—жертва». Над хищником надо поставить еще одного хищника или паразита. Тогда активность первого хищника резко падает. Не этот ли эффект интуитивно чувствовали народные массы, практически всегда приветствуя приход тирании на смену олигархии, первыми жертвами которой становились именно олигархи? Это внутреннее чувство своей прямой выгоды и лежит в основе любых верноподданнических народных устремлений в ситуациях, пока государство остается прежде всего людоедом, а не защитником. В национальном государстве, переставшем быть людоедской системой (для своего народа), император (вождь, монарх, царь и т. п.) не нужен. Но, как мы покажем ниже, национальные государства — совсем недавно образовавшаяся структура.

Таким образом, олигархия является весьма неустойчивой системой, которая неизбежно провоцирует кризис и эволюционирует в сторону тирании. Но в тирании не могут быть заинтересованы «лучшие люди» — аристократы. Они потому и лучшие, что не нуждаются в помощи силовых структур для доказательства своего превосходства. Но мы не можем
называть некие группы, кормящиеся от государства по лучшей норме в обмен за службу этой людоедской структуре, лучшими людьми. Как великолепно показал Александр Зиновьев, в такой структуре побеждает далеко не лучший: не самый сильный, не самый отважный, не самый честный и уж, конечно, не самый умный и талантливый. Людей, имеющих опыт жизни в СССР, в этом особо убеждать не надо.

Кстати, интересно отметить, что само понятие аристократии вошло в обиход не в азиатских деспотиях, а в Европе, где государство было в силу ряда причин в значительной степени «усмирено». В деспотиях существуют вельможи — обласканные милостями чиновники высшего уровня, но не аристократы.

В этой связи интересно задуматься, а для чего (функционально) существуют наследственные аристократические привилегии? Ведь потомственный аристократ, человек, имеющий хорошую наследственность, с детства получивший соответствующую подготовку, носящий оружие и реально распоряжающийся большим объемом материальных средств, просто не может опасаться «хама». Последний будет попросту раздавлен в любом конфликте с аристократом. Аристократу для победы над «хамом» не надо демонстрации никаких регалий, надо просто вынуть меч, которого нет у простолюдина и которым простолюдин не научен владеть. Перед кем же тогда необходимо так настойчиво утверждать свое превосходство? Да перед государством, конечно. Оно-то, в отличие от «хама», сильнее любого аристократа. Вот и надо постоянно напоминать ему, что с аристократом «не положено» поступать как с «хамом». Но государство в этих вопросах такое забывчивое... Вот и уничтожаются аристократы, вытесняемые холопами-олигархами, и не поможет этим аристократам никакое кастовое закрепление их привилегий, пока сильно государство.

Однако были ли хоть когда-то истинные аристократы — лучшие води, которые брали себе не первый кусок, но принимали первый удар? Конечно же, были. Сообщества огненных охотников, кроманьонские роды и племена были построены именно по такому принципу. Наиболее талантливые, сильные, отважные и щедрые всегда были впереди: и в охоте, и в бою с врагами, и в творчестве. Именно они принимали решения в самых трудных ситуациях, что в более поздних интерпретациях выглядело как «руководство». Смутные легенды о них сохранились у всех народов, по которым не прошел «каток» древнейших государств.

 Эти легендарные персонажи одновременно дарят людям огонь и металл, спасают племена от истребления соседями, они одновременно и гении, и герои: греческий Прометей, русский Сварог, иранский Кова. Их потомки составляют древнюю аристократию. Как ученый, автор не склонен излишне доверять легендам. Это кстати позиция, характерная не только для ученых, но и для ответственных деятелей культуры. Напомним слова великого Вагнера: «Не ищите исторического в нибелунгах, ищите нибелунгово в истории».

Последуем сему совету и мы. По-видимому, все лучшие люди древних племен составили собирательный образ этих гениев-героев и их детей. Но их детьми было все племя, ибо для древних племен и родов не было своих и чужих детей среди сородичей. Кроме того, таких героев-гениев больше любили соплеменницы, и у них больше, чем у кого-либо были веские основания считать большую часть племени своими родственниками: Поэтому древним племенам не было нужды особо выделять прямых потомков тех или иных героев. Таким образом, древняя аристократия в прямом смысле этого слова — власть лучших. Эти лучшие не противопоставлялись племени и не имели особых привилегий в потреблении.

Означает ли это в описываемой «аристократической» структуре управления отсутствие неравенства как такового? Конечно же, нет. Лучшему охотнику давался лучший лук, лучшему воину — лучший меч. Разумеется, это было весьма почетно и приятно для лучших «специалистов». Наверное, даже в условиях дефицита питания лучшему воину находился и лишний кусок перед решающей битвой. Но это не были так называемые «привилегии». Это было вполне функционально с точки зрения жизнеобеспечения племени в целом. При этом ни для кого из племени не было повода сомневаться в реальности данной целостности.

Таким образом, древнеаристократическое неравенство — это неравенство функциональное, а следовательно — ситуационное. Сегодня самыми нужными были лучшие кузнецы, завтра — воины, послезавтра — знатоки по поискам водных источников и т. д. и т. п. Это резко отличает данную структуру от государственно-олигархической, где всегда впереди специалисты одного профиля — интриганы в своем кругу, тираны с нижестоящими.

Итак, главная привилегия древних аристократов — радость быть самыми нужными для своих сородичей.

Не стоит упрекать автора в некотором «либеральном украшательстве». Я в очередной раз повторю: особенность древнего мировоззрения не в отсутствии жестокости вообще, а в отсутствии жестокости к своим. Тот же Сварог, согласно некоторым легендам, не просто научил славян ковать железо. Одновременно он организовал их для войны на истребление киммерийцев. Это племена, которые вследствие лучшей обеспеченности соответствующим сырьем в эпоху бронзы превосходили славян в вооружении и брали с них дань людьми. Но освоение железа изменило ситуацию. И славяне, согласно этим легендам, просто уничтожили киммерийцев. На современном языке это называется геноцидом. Но не так ли поступаем и мы, уничтожая микробы йодом? Наше здоровье нам дороже жизни тысяч микробов. Благополучие своего племени дороже существования другого. Но ведь аристократы принадлежали к конкретным племенам и народам, а у своих народов они были радостными, сильными, добрыми и щедрыми богами. Это радостное, героическое, щедрое мировосприятие не могло не стать одним из положительных стереотипов. Потеря этого стереотипа составляла одну из важнейших утрат в процессе становления древнегосударственного озлобленного сумеречного сознания. Поэтому тираны и олигархи всячески стремились связать себя с этими гениями героями генеалогической связью. Но, скорее всего, этой связи не было. В госструктурах всегда побеждали не самые достойные, а самые подлые.

Мы уже не раз говорили, что государство возникло первоначально как структура в нескольких совершенно определенных регионах долин крупнейших транзитных рек тропических пустынь. Но государство как управленческая структура имело ряд преимуществ на том этапе развития, и потому медленно распространялось по земле. При этом оно не могло, как, кстати, и мотыжное земледелие, не трансформироваться по мере своего распространения на территории с различными условиями. Иные институты государства заимствовали у первых империй прежде всего в одних местах, другие — в других, но заимствование шло непрерывно.

Поэтому вполне резонно говорить о разложении родоплеменного строя там, где не было шока древнегосударственного кризиса общественной организации, но было опосредованное влияние этого кризиса. Именно там, на окраинах тогдашнего цивилизованного мира и могло
сформироваться общество, которое уже не было родоплеменным в чистом виде, но еще не стало государственным. Именно это переходное общество, по нашему мнению, сформировало тот образ правления, который можно назвать аристократией в соответствии с его эмоциональной оценкой античных классиков. По нашей же терминологии это уже была все же не аристократия, но еще и не олигархия.

Если учитывать инерционность общественного развития при отсутствии глубоких кризисов, это было общество, стремившееся скорее сохранить лучшие черты родового строя, чем ринуться на путь древнегосударственного людоедства. Логично представить, что трансформация нравов происходила в двух направлениях. Аристократия стремилась сохранить лучшие традиции древних «кроманьонских» взаимоотношений в своем кругу. В то же время происходило медленное отчуждение аристократии от основной массы племени. Таким кратким переходным моментом и определялось лицо истинной аристократии, запечатленное древними авторами. Концом этого переходного момента был переход некой грани, когда аристократия окончательно обособилась от основной массы. Тогда очень быстро оформились классические государственные институты по эксплуатации соплеменников как ресурса. Аристократия по функциям переродилась в государственную олигархию с быстрым последующим насыщением последней людьми с низкими моральными устоями.

Поэтому аристократия, запомнившаяся древним авторам, действительно привлекательна. Она привлекательна как весна или как золотая осень. Привлекательна динамичностью, гармоничным сочетанием, казалось бы, несовместимых свойств. Однако научная честность требует уточнить наши оценки. Это именно привлекательность неустойчивого режима, захватывающего душу балансирования на грани. Аристократическоее правление в то время не выдержало испытания на «экологичность». Как только аристократия сделала однозначный выбор в сторону огосударствления (как мы покажем ниже, это, по существу, социалистический выбор она запустила процессы ресурсно-экологического кризиса в отношении человеческого ресурса, ставшего для государства основным.

Кризис закончился крахом. Государству не нужны аристократы, ему нужны только холопы. Холопы с разной степенью комфортности содержания, но все равно холопы. И эту драму всегда понимали истинные аристократы. «Меж рабами себя он чувствовал рабом», — сказал об одном венгерском графе поэт Шандор Петефи.

и, наконец, последнее замечание по поводу аристократии. Аристократической форме правления соответствовало и определенное мировоззрение. Не являясь культурологом, автор не хотел бы допустить некорректные научные построения. Однако можно утверждать, что в целом именно этому периоду может соответствовать язычество — система воззрений и верований, опирающаяся на глубокое и ясное понимание природы, светлая, щедрая, радостная. Это система, сочетающая активность и ответственность, система, где человек выступает как бы соавтором творения. В то же время аристократическое язычество не есть некая  «идеология разгула», как пытаются изобразить ее некоторые недобросовестные критики. Будучи связанной с аристократической системой управления, это религия дисциплины и иерархии. Но дисциплины осознанной, вытекающей как бы из самих законов природы. В этом ее отличие от подавляющего рабства оболванивающих идеологизированных монотеистических госрелигий.

В данном месте автор менее всего хотел бы задеть чьи-либо религиозные чувства. Данное определение религиозного мировоззрения, скорее, чисто внешнее, «функциональное». В дальнейшей истории мы часто видим, как конкретные религии, независимо от конфессиональной принадлежности, в разное время могут быть основами совершенно различных жизненных установок. И мы не отвергаем возможностей религиозного обновления тех или иных конфессий. Однако жизнерадостный настрой древнего язычества не может не вызывать отклика в душах борцов и искателей.

Итак, в процессе медленного перехода к «заимствованной у других» государственной структуре у ряда древних племен довольно долгое время могла существовать аристократия — фактическое правление лучших. Традиции этих времен долгое время могли сохраняться и в дальнейшем. Тем не менее, и аристократия как форма правления, и язычество как форма религии были неуместны после окончательного оформления государственных институтов. И они сменились олигархией, быстро сметенной более эффективной в тех условиях тиранией и сопутствующим
монотеизмом.

Возвращение к аристократии в истинном понимании этого термина стало возможным только с эволюцией древнегосударственных структур в национальное государство. Но об этом речь пойдет в последней главе этой части нашей книги.

 

11. Не обожествление, а использование. Может ли юрист быть антигосударственником?

Предыдущие разделы, наверно, вызвали даже у самого широко мыслящего читателя некоторый шок. Между тем автор не является неким «сакральным врагом» государственности. Мы хотим сказать только одно: государство является лишь инструментом решения проблем, стоящих перед народом. И применять этот инструмент надо грамотно, помня, как он создавался, как модернизировался и как применялся. Цели к применению ставятся не инструментом, но людьми, которые его применяют. Подменять их цели инструментом, обожествляя государство, бессмысленно, если это делается не в корыстных интересах производителей такой подмены.

Выше мы показали, как возникло государство, и объяснили причину появления тех его родимых пятен, которые и сейчас просматриваются сквозь модернизационные наслоения позднейших эпох. Совершенно очевидно, что подобная конструкция не могла быть устойчивой. Она начала рушиться сразу с момента своего создания. Тех процессов, которые развивались в результате этого, и их итогов мы коснемся в этом разделе.

Интересно отметить, что когда раньше человек имел дело только с природными ресурсами, то нерациональное их использование приводило к экологическим кризисам, которые стимулировали процесс освоения новых ресурсов и совершенствование орудийного парка. Когда часть населения сама стала лишь ресурсом для использования, нерациональная хозяйственная деятельность провоцировала, помимо этого, социальные кризисы и стимулировало совершенствование старых и создание принципиально новых структур управления. Таким образом, социально-политические кризисы по своим глубинным механизмам в чем-то сродни кризисам экологическим.

Вот в такой «политико-экологический» кризис не могли не попасть древнейшие государства вскоре после своего появления. Суть этого кризиса обуславливали следующие процессы.

Первое. Резкое падение плодородия почв и, как следствие, резкое падение сельскохозяйственного производства. Плодородие может упасть в 2-5 раз вследствие эрозии после превышения некоторой критической нормы распаханности пойм, и у нас нет оснований предполагать, что этот процесс не имел места. Особенно если сравнить первые легендарные урожаи, свидетельства о которых можно найти в исторических источниках, и последующее состояние дел. Конечно, мы не склонны буквально следовать источникам, согласно которым можно оценить общее падение урожаев за время эксплуатации поймы в несколько десятков раз.

Однако весьма обоснованным может быть утверждение, что долина Нила пережила несколько периодов резкого падения плодородия, при этом каждое такое падение было не менее, чем в 2 раза. Первый такой кризис, согласно реконструкциям, мог произойти уже через 50-100 лет после начала сельскохозяйственного освоения поймы.

Второе. Вымирание рабского населения стало носить катастрофический характер. Свидетельства об этом имеются в ряде документов древнейших государств. Убыль рабов привела к тому, что этот ресурс вскоре перестал быть избыточным.

Третье. Постоянно возникали серьезные проблемы в налаживании процесса государственного и хозяйственного управления, ибо первоначальные структуры управления сложились стихийно и пока не имели адекватных технических средств обеспечения типа системы письменных распоряжений, отчетности и т. п.

Четвертое. Правящая верхушка, составленная из самых агрессивных особей, не могла в условиях отсутствия внешних угроз долго сохранять монолитность. Древнейшая история изобилует свидетельствами и легендами о почти непрерывных заговорах, дворцовых переворотах и т. п. явлениях, которые, говоря на столь милом современным российским политикам языке, не что иное, как разборки бандитских по своей психологии верхов.

Без решения этих задач древнейшее государство как структура не выжило бы. И оно их решало. Первой, еще типично древнегосударственной попыткой их решения был набор следующих мероприятий: походы на беззащитное малочисленное население окрестных племен за новыми рабами, усиленное расширение площади поливной пашни за счет освоения все более дальних от реки территорий, усиление режима террора тирана (фараона, императора, царя и т. п.) по отношению к верхушке.

Нетрудно показать, что все эти мероприятия носили паллиативный характер и не давали радикального решения выше поставленных задач. В войнах гибло не намного меньше солдат, чем удавалось приводить пленников. Расширение площадей поливной пашни усугубляло ресурсноэкологическую ситуацию. Чудовищный террор практически не оставлял возможности любому «случайно оступившемуся» вельможе пути к отступлению и стимулировал изощренность и упорство новых заговорщиков.

Наряду с этим были и более конструктивные попытки решения насущных проблем. Так, очевидно, задачи управления на больших территориях потребовали создания принципиально новой системы передачи информации, что, по-видимому, стимулировало появление письменности. Постепенно рационализировались способы ведения хозяйства. Интенсифицировались пропагандистские идеологические усилия по консолидации правящей верхушки.

Вышеупомянутые задачи, вероятнее всего, решались одним и тем же слоем «жрецовинтеллектуалов-идеологов». Именно они по мере исчерпания возможностей чисто силового управления все больше брали в свои руки реальную власть.

Даваемая государством возможность концентрации усилий на решение отдельных, даже очень трудных, задач, очевидно, принесла плоды. Стремительно развивалась наука, как отдельный вид деятельности. Усложнялся институт религии. В целях идеологической обработки населения стали строиться колоссальные храмовые комплексы. Это, в свою очередь, потребовало определенного развития инженерии. Короче говоря, шли поиски нового знания и его применения.

Правда, все это, если вглядеться, имело подспудный отпечаток некоторой «полицейщины», чем вообще отличается государство. Так, например, не все знают, что система доказательств в геометрии (землемерии) первоначально возникла для обеспечения управленческих и судебных процедур, а отнюдь не для решения инженерных задач. Для сбора налогов, а позднее для целей торговли землей необходимо было доказывать равнозначность тех или иных участков, количественно сравнивать их площадь, в то время как контуры участков постоянно изменялись вследствие освоения новых земель и деградации старых.

Интересно отметить, что в данном примере мы имеем дело уже с необходимостью применения некоторой системы доказательств, пусть и в рамках полицейской структуры. Это уже, строго говоря, «разложение» классического государства. Ибо государство в чистом виде — это система произвола, построенная на балансе страха.

Там, где появляется закон, государство в нашем его понимании уже ограничивает себя. Ограничивать подданных оно может и без всякого закона. А вот для самоограничения уже нужен закон. Поэтому специалисты в области законов — юристы — по сути своей должны быть антигосударственниками, ибо они работают в рамках системы, сложившейся для целей ограничения государства.

Мы, конечно же, понимаем парадоксальность и условность наших построений. Практика «подмены функций» в тех или иных подсистемах управления известна читателю на чисто бытовом уровне. Однако в данном случае мы говорим о подобной структуре управления (правовой системе) в чистом виде, без ее паразитарных искажений.

Впрочем, мы не будем сейчас вдаваться в подробности процесса дальнейшего развития древнеземледельческих цивилизаций и ранних государств. Этот интереснейший вопрос мы рассмотрим во второй главе второй части нашей книги. Здесь же отметим лишь три очевидные особенности их развития.

Одну из них мы уже упомянули — это «интеллектуализация» процесса управления хозяйством и идеологического обеспечения сохранения государственных структур. Эта интеллектуализация имела для государства, которое поначалу было исключительно силовой структурой, вынужденный характер. Силовики и рационалисты-интеллектуалы постоянно соперничали в борьбе за способ осуществления власти, а следовательно, за свое участие в ней, смутная информация о чем дошла до нас в многочисленных легендарных сюжетах противоборства жрецов и воинов. Правда, независимо от исходов этой борьбы, шло общее увеличение знаний, которое иногда проявлялось в виде колоссальных скачков в науке и культуре.

Второй особенностью развития древнеземледельческих цивилизаций был процесс создания некой рациональной вертикали управления, когда соответствующий представитель государства обладал полномочиями фактического владельца территорий, людей и ресурсов. Здесь происходило постоянное противоборство двух тенденций. Изначально в древнеземледельческих деспотиях все земли и рабы были коллективной собственностью правящей верхушки. Мы можем наблюдать ярчайшие проявления стремления монархов и ряда элитных чиновничьих группировок сохранить этот коллективный, государственный характер всей собственности, как это происходило в древнем Китае, империи инков, Ассирии и том же Египте.

Однако естественное стремление знати подражать в своей обыденной жизни роскоши фараонов вело к появлению больших объемов личной собственности. В этой ситуации управляющий-распорядитель не мог не путать свой карман с государственным. Несмотря на чудовищные репрессии (вспомним изощренное антикоррупционное законодательство древнего Китая), распорядитель желал и становился владельцем хотя бы части вверенной ему в управление собственности. А где часть, там и целое.

В конечном итоге, чтобы сохранить единство в верхушке власти, фараоны, императоры, цари и т. п. вынуждены были узаконить собственность «на средства производства», говоря марксистскими терминами. А где собственность, там и согласование интересов, правила обмена и т. п. процессы, которые в итоге ограничивали возможности принятия произвольных решений самим государством.

Третьей особенностью развития древнеземледельческих цивилизаций был процесс постоянного притока людей из окрестных кочевых племен в силовые структуры, а оттуда и в аппарат высшей власти. Этот процесс начался тогда, когда крупные государства вошли в соприкосновение друг с другом. Оказалось, что недоедающее истощительно эксплуатируемое население этих государств не может обеспечить призывной контингент хорошего качества.

Многочисленность рабов-солдат не компенсировала их слабосилия (вспомним, что в зоне Каракумского канала и в Каракалпакии здоровые дети составляют менее 10 % от всех новорожденных). Привлечение в ударные воинские части здоровых кочевников вело к проникновению вместе с ними в среду правящего класса нелицемерной догосударственной
системы ценностей.

Интересно отметить, что избавление от государственного гнета прямо-таки с боем отвоевывалось отдельными социально-профессиональными группами, волею судеб (или волею самого государства) оказавшимися на верхних ступенях общественной иерархии. Первое, что делает любая социальная группа, почувствовавшая свою силу, — это избавление от государственного гнета. Различия в степени свободы от государства являются основой сложной системы реальных привилегий (говоря марксистскими терминами, системы классового неравенства), в рамках которой высшие классы отличаются от низших.

В идеале верхи всегда хотят быть полностью свободными от государства, стать этакими «аристократами» среди толпы рабов. Чего, как мы показали выше, быть не может в принципе. И подобные «аристократы» всегда становятся жертвами собственного бездумного эгоизма, хотя при этом могут быть весьма неплохо обеспеченными в бытовом плане. Еще раз подчеркнем, что подобные «аристократы» ни в коей мере не являются истинными аристократами, жившими в догосударственное время, но лишь жалкими карикатурами на них.

Интересно отметить одну особенность подобного процесса «классового расслоения». Государство, часто будучи не в силах рассчитаться с притязаниями взявших силу социальных слоев иными способами, попросту отдает им часть своих полномочий по эксплуатации единственного своего «неисчерпаемого» ресурса — населения.

Для внешнего наблюдателя или исследователя может показаться, что именно в интересах этих-то классов и создано само государство, что оно и его гнет вторичны по отношению к гнету, обусловленному классовым неравенством. Именно это положение является одним из краеугольных камней марксизма.

Согласно же нашим логическим построениям все оказывается наоборот. Сначала формируется государство с присущей ему формой тотальной эксплуатации всего населения. А уже затем отдельные профессиональные группы, прежде всего сама бюрократическая верхушка, отвоевывают себе особые, функционально не оправданные привилегии, этакие «вольности дворянства».

Если мы внимательно посмотрим на общеизвестные примеры происхождения различных привилегий в Средневековье, например, то увидим, что наша схема гораздо ближе к истине, чем марксистская. Возвышение того же служилого сословия начинается с его освобождения от налогов (его повинность — служба), предоставления в его пользование природных (прежде всего, земельных) ресурсов и завершается дарованием ему прав на сугубо государственную привилегию — эксплуатацию части лишенного всех прав населения.

Не все привилегированные сословия удостаиваются последнего из перечисленных «благ». Некоторые так и «застревают» на первых этапах социального восхождения. Например, стрельцы, или так называемые «посадские-беломестцы» в средневековой России. Впрочем, тут мы несколько забежали вперед. Однако эти хорошо известные средневековые примеры достаточно показательны для понимания сути процессов, начавшихся еще в древности.

Поведение низов в описываемой ситуации эволюции государственности сложнее. Они хотят по мере своих возможностей также освободиться от государственного гнета. Однако если это не получается, то делаются попытки отобрать привилегии у верхов.

Именно равенство всех перед государственным террором является исковой практически всех учений о «социальной справедливости». Отчасти это логично, ибо неравенство обязанностей перед государством является основой ненужного, с точки зрения целей общего выживания и процветания, усиления естественно обусловленного неравенства. С другой стороны, равенство перед государственным террором отнюдь не является гарантом благоденствия низов. Зачастую наоборот.

Тем не менее, в целом историю творят те слои, которые имеют реальную силу и которые, естественно, стремятся употребить ее на освобождение от государственного гнета. Именно поэтому с течением времени государство, как управленческая структура, скорее ослабляется, чем усиливается. Хотя иногда высшая бюрократия в союзе с низами устраивает «государственно-бюрократический ренессанс».

Однако современным государственникам все же, к счастью, не удается полностью скопировать структуры управления классических государств — древних Египта и Китая, Ассирии, империи инков и т. п. Подобное происходит, как мы покажем ниже, потому, что с развитием цивилизации все большее число непосредственно не принадлежащих к центральной бюрократии социальных и профессиональных групп завоевывают себе необходимый для их профессиональной деятельности объем прав и гарантий. В вышеприведенных примерах, касающихся древнеземледельческих государств, это были региональные управленцы, некоторая часть военных, религиозная верхушка. Несколько позже к ним присоединились купцы и ремесленная элита.

Вышеперечисленные особенности постепенно размывали целостность исходной государственной структуры, идеологии, мировосприятия. Затем к ним присоединялись все новые факторы.

Дальнейшее развитие государства как института шло уже по пути приспособления его имманентных свойств к требованиям жизни. Стремясь сохранить главное конструктивное достижение государства как системы управления — возможность концентрации больших сил для решения трудных задач — человечество избавлялось от его родимых пятен.

Как современное энерговооруженное земледелие принципиально отличается от ирригационного мотыжного земледелия древнейших цивилизаций, так и современное государство значительно отличается от своего родоначальника. То государство, которое мы описывали в этой работе, похоже на современное государство так же, как бешеный волк похож на выдрессированную собаку. Правда, чтобы понимать собаку, неплохо знать ее родословную и представлять, что может с ней стать, если она одичает.

 

12. Забегая вперед, или можно ли ухудшить плохое

Завершив изложение главы «Родимые пятна государственности», мы не можем не сделать краткое примечание для наших заинтересованных читателей, уже знакомых с нашими прельщущими работами и, в первую очередь, с «Национал-прогрессизмом» («Национал-прогрессизм» Теория и идеология национального выживания и развития России. М.: Паллада, 1994. 64с.). Таким читателям может показаться нелогичным наша теория «паразитарного перерождения» государственных структур, разработанная в «Национал-прогрессизме» (а в настоящем издании изложенная несколько ниже в следующей главе) с точки зрения приведенного здесь взгляда об изначальной порочности государственных институтов.

Дело в том, что, согласно концепции «паразитарного перерождения», этому процессу могут подвергнуться функционально оправданные структуры управления вследствие потери ими своих полезных качеств. Однако мы пока столь много говорили об изначальной порочности государства как структуры, что у читателя, уже знакомого с концепцией паразитарного перерождения, может возникнуть вопрос: как же может еще ухудшаться и без того столь уродливая структура? Однако это мнимое противоречие. Чтобы разрешить его, надо четко осознать следующие моменты.

Первое. Существуют объективно некие цели коллективного выживания. Для достижения этих целей должны быть сформированы соответствующие структуры. Современный человек не знает иных структур подобного рода кроме тех, которые сформированы государством либо
под влиянием государства. Поэтому современный человек неосознанно отождествляет соответствующие цели и государственные институты.

Второе. Современное государство в значительной мере отошло от тех принципов, которыми характеризовалось государство как структура в момент своего появления. Поэтому современный исследователь наблюдает значительно более адекватные коллективным интересам государственные структуры, которым, образно говоря, «есть куда ухудшаться».

Третье. Государство, как мы показали выше, стихийно сложившаяся структура. Конструктивных целей у этой структуры не было. Поэтому оно, хотя и вынужденное выполнять определенную конструктивную роль, было, тем не менее, изначально не адекватно этой роли. Или, говоря в терминах «Национал-прогрессизма», изначально подвержено паразитарным перерождениям.

Таким образом, современный исследователь может констатировать: во-первых, изначальную паразитарность древнейших государств; во-вторых, он может наблюдать изживание этой паразитарности в процессе эволюции государственных институтов; в-третьих, он может прослеживать в отдельных случаях «государственно-бюрократический ренессанс» и «вторичное» паразитарное перерождение уже более или менее удачно сформированных государственных структур.

В итоге мы можем утверждать, что никакого противоречия между приведенной в настоящей работе теорией происхождения государства я разработанной нами ранее (и изложенной ниже) концепцией паразитарного перерождения нет.

 

Глава 3

История технологий и технология истории

1. Естественно-научные основания истории технологий. Развитие и выживание. Этика эволюции. Паразитарные структуры

В данном разделе мы хотим более подробно коснуться ряда вопросов, которые были схематично изложены нами в более ранних работах, но которые становятся до конца понятными только в сочетании с материалом предыдущих глав «Экология антропогенеза» и «Родимые пятна государственности». В следующих двух разделах строится более общая база для ряда утверждений, фигурировавших в этих главах, а также в последующих главах нашей книги.

Строго говоря, можно было бы обойтись и без подобного уровня обобщений. Однако нам важно показать, что наши схемы есть не просто обобщение некоторого ограниченного объема эмпирического материала, а вывод из фундаментальнейших законов развития жизни. В этом мы стремимся соответствовать лучшим традициям науки XX века и российской науки в первую очередь. Ведь еще наш знаменитый соотечественник Вернадский утверждал, что закономерности развития сферы разума и человеческого общества органично вытекают из законов развития биосферы.

Автор, однако, отдает себе отчет в том, что материал такого рода не может быть изложен достаточно занимательно и живо. Единственно, что остается нам в этой ситуации сделать — это изложить упомянутые вопросы по возможности сжато, заранее извинившись перед читателем за сухость и конспективность изложения.

Судьба любой особи и любого вида в биосфере земли — это непрекращающаяся борьба за ресурс жизнеобеспечения. Появление человека не отменило этого состояния, а лишь усложнило его. Человек стал эффективнее других животных бороться за ресурсы жизнеобеспечения с помощью орудий, поставив себя в зависимость уже от ресурсов, необходимых для поддержания и развития своего орудийного парка.

В этой борьбе за ресурсы есть только три возможные стратегии.

Первая. Захватить недостающие ресурсы у других. Это стратегия завоевания (захвата).

Вторая. Расширить круг ресурсов, с помощью которых решаются заданные проблемы. Например, расширить пищевой рацион (для животных) или расширить круг используемых материалов — медь, железо, а затем алюминий — и энергоносителей — дрова, уголь, а потом нефть и газ (для человека). Это стратегия универсализации.

Третья. Увеличить эффективность добычи и использования ресурсов. Например, увеличить эффективность охоты и «чище обгладывать кости» (для хищных животных) или увеличить КПД двигателей (для человека). Это стратегия специализации.

Стратегия завоевания у всех одна. Вторая и третья стратегии не могут осуществляться каждым отдельным видом животных с равным успехом одновременно по физиологическим причинам (нельзя одновременно хорошо и плавать, и бегать).

Только человек смог осуществлять обе эти стратегии одновременно с помощью орудий, обойдя тем самым физиологические ограничения.

Таким образом, с точки зрения ресурсопотребления человек отличается от животных, во-первых, массовым применением орудий для своих целей, во-вторых, возможностью осуществления с равным успехом всех трех стратегий и, в-третьих, вовлечением в сферу своей деятельности не только биологических ресурсов жизнеобеспечения, но и ресурсов для производства орудий.

Человек освоил орудия только с помощью знаний. В любом виде орудийной деятельности знания первичны. Чтобы произвести изделие, надо, как минимум, знать, что же ты хочешь создать.

Иными словами, «знание — сила». Только знание может реально компенсировать недостаток ресурсов (включая трудовые) или орудий. «Избыток удобрений не спасает от недостатка ума», — сказал в начале века великий Менделеев в дискуссии по проблемам агрохимии.

Новое знание появляется в значительной степени вследствие избыточных с точки зрения непосредственного жизнеобеспечения областей даетельности — религии, искусства, технического обслуживания бытовой роскоши, а в последнее время и фундаментальной науки.

Человек, как и животные, эксплуатирует открытые системы — берет энергию и ресурсы, которые не им созданы. Так что человек, после того как произошло разделение труда, может производить так называемый прибавочный продукт не потому, что это прерогатива трудового процесса, а потому, что это свойство всех открытых систем.

Человек в процессе труда как бы тратит вовлекаемые энергию и ресурсы, чтобы изготовить «парус», с помощью которого он может улавливать «ветер» (поток энергии и те же ресурсы) в гораздо больших объемах, чем это было затрачено на шитье «паруса». Именно на подобный характер труда как деятельности по жизнеобеспечению обращали внимание многие исследователи, в частности наш соотечественник Н. Подолянский и известный современный американский ученый и политик Линдон Даруш.

Отличие человека от животных в эксплуатации открытых систем биосферы и литосферы только одно: именно он может в процессе творческой деятельности (причину появления которой мы объяснили в главе «Экология антропогенеза») направлять избыточные ресурсы на решение «абстрактных» проблем, которые затем могут воплотиться в новое знание.

Развитие человечества определяется, прежде всего, увеличением орудийного парка, его совершенствованием и расширением круга ресурсов (не созданных человеком), вовлеченных в процесс производства, что осуществимо только после появления соответствующего знания.

Можно ли считать эволюцию «бесцельным» процессом? Коль скоро появилась жизнь, цель живого — выживать. Однако среда постоянно меняется, одни виды ресурсов заменяются другими. Живому организму для выживания надо постоянно иметь некоторый избыток жизненной прочности, надо «давить» на косную среду, чтобы она своими неожиданными колебаниями не уничтожила жизни. Поэтому эволюция, понятая именно как попытка соединить стратегии универсализации и специализации, не случайность, а единственно возможное средство сохранения жизни.

Иными словами, цель эволюции — сохранение жизни как явления. То, что в процессе эволюции организмы усложняются, а в итоге появляется разум, лишь объективное следствие попыток реализации ее целей. Значит, выживание невозможно без усложнения организации живого и появления разума.

Поэтому будем считать безусловно положительными с точки зрения сохранения жизни вообще и человечества в частности, а также, если хотите, соответствующими Божьему замыслу любые процессы, ведущие к усложнению строения природы и увеличению количества знаний и мощи разума у человека.

При этом не прогресс как таковой, а его диспропорции, безграмотное и некомпетентное использование его результатов, надежда на каждом новом уровне прогресса остановить его и удержаться только в рамках бездумной стратегии захвата — вот причины экологических кризисов от древнего Египта до наших дней.

Можно сформулировать и этические принципы эволюции:

• Выживание — цель эволюции.

• Прогрессивное развитие — единственная возможность реализации целей эволюции.

• Опережающее развитие интеллекта — единственно возможный путь прогрессивного развития человечества.

То, что противоречит эволюции, прогрессу, интеллекту — противоречит выживанию человека и биосферы в целом, то и является плохим с точки зрения этики эволюции.

Оценивая коллизии эволюции, мы отделяем понятие хищник от понятия паразит, хотя и тот, и другой эксплуатируют популяцию жертвы как ресурс для своего жизнеобеспечения. Можно доказать, что хищничество нейтрально с точки зрения этики эволюции, в то время как паразитизм оценивается отрицательно.

Сейчас на пропагандистской волне экологического бума практически бездоказательно во многих работах утверждается тезис об абсолютной ценности любых видов живых организмов.

Между тем в процессе эволюции с арены земной жизни сошло огромное количество видов. Исходя из сформулированных выше принципов этики эволюции мы можем утверждать, что существование отнюдь не каждого вида представляет безусловную ценность. Эволюция живого, реализуясь до появления человека методом «проб и ошибок», вполне допускала и сохранение результатов своих ошибок какое-то время. Однако ошибки исправляются, и утверждать, что необходимо сохранение паразитов — явная передержка.

В данном контексте примечательно соответствие принципов «этики эволюции» библейской мудрости. «Он же сказал в ответ: всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится» (Мтф., 15:13).

В чем же отличие паразита от хищника? Образно говоря, паразит — это сапрофит (эволюционно низкий организм, перерабатывающий мертвую органику), благодаря ошибкам эволюции оказавшийся в живом высокоорганизованном организме. Его эволюционная цель — утилизировать, извините, дерьмо для обеспечения жизни (высоко полезная функция), а не истощать эту жизнь, потребляя соки эволюционно продвинутых организмов. Хищничество в отношении более развитых организмов — вот что такое паразитизм, если охарактеризовать его максимально кратко.

С точки зрения этики эволюции паразиты вредны. Запомним этот тезис — паразитизм возникает при «подмене функции» жизнеобеспечения в сообществе организмов каким-либо видом. В результате этой подмены паразитарный вид получает возможность физиологически комфортно существовать, своей деятельностью «не работая на эволюцию». Попутно отметим, что хищничество либо нейтрально по отношению к эволюционному развитию, либо (что бывает значительно чаще) способствует ускорению эволюции.

По аналогии с паразитарными видами можно определить паразитарную структуру.

Назовем паразитарной такую структуру, которая возникает при «подмене функции» жизнеобеспечения в сообществе организмов одного вида какой-либо, занимающей определенное положение в иерархии или в ином разделении обязанностей, группой особей этого вида. В результате этой подмены паразитарная группа получает возможность комфортно существовать, своей деятельностью «не работая на выживание и эволюцию».

Организационные структуры, обеспечивая реализацию эволюционных процессов, эволюционируют сами. И возникновение паразитарных структур, также как и возникновение паразитических видов, является результатом «ошибок эволюции».

 

2. Суть развития территорий, государств и хозяйственных комплексов.
Паразитарное перерождение структур управления

Исходя из предложенной концепции, судьбу любого человеческого сообщества, живущего на определенной территории (в частности, население какого-нибудь государства, а еще точнее — страны) можно представить в самом общем виде следующим образом. Оно контролирует
указанную территорию и расположенные на ней ресурсы жизнеобеспечения (возобновимые ресурсы биосферы) и ресурсы для создания орудий (в основном это невозобновимые минерально-сырьевые ресурсы). Невозобновимые ресурсы в процессе эксплуатации безвозвратно истощаются. Возобновимые меняются более сложным образом. Если не подорван потенциал воспроизводства, то возобновимые ресурсы самовосстанавливаются (вырастают леса, восстанавливается плодородие почвы и т. п.) и их объемы колеблются во времени. Колебания определяются как собственными свойствами биосферы, так и внешними воздействиями — изменениями климата, интенсивностью эксплуатации и т. д.

Потенциал страны, помимо трудовых ресурсов, определяется системой «(1) возобновимые ресурсы — (2) невозобновимые ресурсы — (3) орудия — (4) знания». На начальных этапах развития цивилизации, когда третий и четвертый компоненты изменяются крайне медленно, а второй компонент в силу небольших объемов производства также меняется незначительно, львиная доля текущего потенциала и амплитуда его колебаний определяются динамикой первого компонента. Вследствие того, что существуют естественно обусловленные колебания экологического потенциала (засушливые и дождливые годы, колебания численности промысловых животных и т. п. процессы), возобновимые ресурсы территорий меняются со временем.

На восходящих этапах роста ресурсного потенциала происходит рост мощи стран (и соответствующих государств), который при наличии соседей и возможностей захватить их территорию зачастую толкает усиливающуюся сторону на агрессивные войны, что является попыткой реализации стратегии захвата.

Колебания ресурсного потенциала на соседних территориях причудливым образом соотносятся друг с другом, что обусловлено изменениями климата, исходными объемами эксплуатации и т. п. Изменения потенциала, связанные с увеличением территории или ее потерями, накладываются на естественные колебания этого потенциала.

Все это дает совершенно неожиданные соотношения сил различных государств во времени.

Понятие пассионарности популяции, введенное Л. Н. Гумилевым, с точки зрения ресурсно-экологической не что иное, как режим функционирования популяции на восходящем витке ресурсного потенциала.

Агрессия пассионарной популяции (и государства, ею населяемого) вовне, в том виде, в каком ее изображал Л. Н. Гумилев, не что иное, как попытка реализовать стратегию захвата, пользуясь неожиданно увеличившейся мощью.

Трагедия безудержного захвата заключается в ее бессмысленности. Если нет существенной разницы в техническом уровне (а именно так по большей части было в древности), то захватываемые территории имеют, как правило, меньший потенциал (иначе они были бы населены более сильными соседями).

В подобном случае вполне естественно, что пассионарная популяция «растворяется» в захватываемых соседях, как хорошее вино в кувшине с простой водой. В итоге среднее качество популяции и среднее качество территории в расширяющемся государстве «пассионариев» неизбежно падает.

Тем не менее, в процессе укрупнения государств может происходить и прогрессирующее накопление потенциала. Подобное происходит, если удается захватить большие территории, мобилизовать большие объемы (вследствие именно величины территорий, а не их относительного богатства) доставшихся ресурсов, существенно увеличить орудийный парк
и все это сконцентрировать на деятельность, способствующую резкому накоплению суммы знаний.

Слова «мобилизовать» и «сконцентрировать» являются в данном случае ключевыми. Однако мы должны ясно отдавать себе отчет, что это есть не что иное, как ограбление. И исходно более скудные захватываемые территории становятся еще беднее. А расширяющееся государство «пассионариев» в итоге, в среднем, все же ускоренными темпами «скудеет», если говорить о его территории в целом.

Однако гораздо более важен вопрос, куда будут направлены сконцентрированные «пассионариями» ресурсы. Концентрация ресурсов на цивилизационный прорыв (что по силам именно государству как специфической структуре) далеко не правило, а лишь одна из возможностей.

Следует, однако, заметить (и об этом мы еще будем говорить ниже), что только реализация подобных сценариев является главным оправданием сохранения государства как структуры с точки зрения цивилизационной и эволюционной целесообразности.

Любой же захват в «чистом», если так можно выразиться, виде, рано или поздно вновь ставит вопросы выживания, но на большей территории и для большего числа подданных (да еще и после мерзостей и потерь грабительских войн, а потому в еще более острых формах). Невозобновимые ресурсы медленно, но неуклонно расходуются. Объем потребления возобновимых подходит к своему пределу, за которым начинает сказываться жесткая зависимость колебания потенциала от колебания объема возобновимых ресурсов.

А возможности соседей могут в любой момент возрасти. Поэтому угроза вымирания от голода либо уничтожения в войне никогда не покидала совершенно народы древности и Средневековья.

Собственно, накопление знаний в то время имело бессистемный характер. Основным источником знаний были религия, искусство и техническое обслуживание бытовой роскоши. Фундаментальная наука находилась в зачаточном состоянии. На современном этапе она стала основным источником новых знаний, однако роль вненаучных источников знания пока тоже сохраняется.

Мы зачастую недооцениваем вненаучные источники знания на определенных этапах развития цивилизации. Между тем они сыграли и продолжают играть колоссальную роль в развитии человечества. Приведем только несколько примеров.

Культурные растения и животные, как установлено современной наукой, первоначально использовались в первобытных религиях как культовые элементы. Таким образом, животноводство и земледелие выросло из религиозного поклонения неким поначалу «бесполезным» растениям и животным.

Медь сначала использовалась в украшениях, в то время как люди еще пользовались в основном каменными орудиями. Таким образом, первая металлургия изначально выросла из обслуживания «индустрии роскоши».

В рамках ювелирного искусства позднего Средневековья были отработаны технологии, на которых базировалось первоначальное примитивное приборостроение, без которого невозможно было бы навигационное обеспечение регулярных плаваний в Америку (к новым богатым ресурсам!).

Первая винтовка была выполнена в качестве подарка королю Франции как диковинка с нарезкой ствола в виде лилии. И только потом выяснилось тактико-техническое превосходство нарезного оружия. Да и сейчас на Западе множество внедрений та же военная промышленность черпает из новинок электроники, разработанных для развлекательных нужд.

Таким образом, можно утверждать, что отсутствие науки не есть отсутствие инноваций. Исключительная роль науки состоит, возможно, не столько в самом поиске инноваций, сколько в их систематизации и тиражировании. Наука не дает (во всяком случае, не должна давать) новым знаниям исчезнуть. Инструментом этого служит теоретическое осмысление новых фактов, позволяющее затем «на кончике пера» восстановить любую один раз зафиксированную и осмысленную ситуацию.

Однако знания все-таки накапливались и в «донаучные времена». Удачливые государственные правители поощряли роскошь и искусство, жертвовали средства на развитие церквей. Случайное бессистемное знание, аккумулируясь, давало иногда возможность для технологических прорывов.

Научно-технические революции обычно протекали следующим образом. Сначала в результате накопленного знания появлялась и реализовывелась идея расширить круг потенциально используемых ресурсов. Ярким примером служит здесь металлургия, начавшая с использования самородной меди, а затем освоившая все медные руды, оловянные руды, железные руды различной степени богатства и т. п.

Как правило, это расширение сразу давало колоссальный выигрыш трудозатрат.

Затем начиналось медленное эволюционное совершенствование технологий. Целенаправленно, а зачастую просто по логике производства, методом проб и ошибок постепенно увеличивался коэффициент полезного использования материалов и энергии. Яркий пример тому — появление все новых поколений двигателей внутреннего сгорания, где КПД медленно, но растет.

Уровень специализации не так ярко проявлялся в успешном увеличении производственного потенциала, однако был как бы автоматически предопределен самим процессом производства.

Любой технологический прорыв (реализованное знание!) тут же закреплялся в военной сфере.

Выигрыш в битве за глобальный ресурс получал самый умный. Фактически никто не отменял жестоких правил борьбы за выживание. Однако эволюционно не закреплялось голое животное хищничество древних деспотий, а лишь хищничество, обслуживающее эволюцию.

В конечном итоге, в процессе конкуренции выигрывал тот народ, который с помощью растущего знания успешно реализовывал одновременно стратегии универсализации и специализации. Возможность захвата чужого ресурса была лишь дополнительным поощрением способному «ученику», которое должно было стимулировать дальнейший поиск.

Как уже видно из вышесказанного, борьба за ресурс и цивилизационное лидерство не прекращалась с самого начала развития цивилизации. Разумеется в этой борьбе не мог не использоваться такой инструмент, как государство. Именно внешние функции государства,
направленные на концентрацию усилий (а именно это основная функциональная ценность государства как структуры) по обеспечению борьбы за цивилизационное лидерство (а именно к этому в конечном итоге сводилась наиболее напряженное межгосударственное противоборство) соответствовали этике эволюции. Государство «рационализировалось», превращаясь из «подлого паразита» в «благородного хищника».

Соответственно, рационализировались и другие структуры управления, созданные под влиянием государства. Именно положительные, эволюционно оправданные свойства различных управленческих структур и соответствующих социальных слоев дают возможность создавать их благоприятный образ в общественном сознании.

Однако следует признать, что изначальные черты «антиэволюционности» и, следовательно, паразитарности никогда не были изжиты до конца ни государством, ни создававшимися под его эгидой социальными институтами. Более того, неоднократно наблюдался обратный процесс паразитарного перерождения вроде бы обретших цивилизационный смысл управленческих структур.

Хрестоматийными примерами подобного рода могут служить коррумпированные полицейские структуры, слившиеся с преступным сообществом, и армии, используемые для выполнения внутренних, а не внешних функций. Здесь, однако, все слишком очевидно — структуры, потребляющие общественные ресурсы для выполнения определенных целей (в приведенных случаях это борьба с преступниками и внешними врагами) делают нечто совершенно противоположное. И основой здесь является очевидное «выпадение» соответствующих профессиональных слоев из общества в целом, что, в общем-то, вполне естественно для атомизированной людской массы древних и средневековых государств, не изживших свои отрицательные черты в рамках становления национального государства, о чем мы будем говорить ниже.

Однако для лучшего понимания процесса паразитарного перерождения рассмотрим следующий более сложный пример, не сводимый к «родимым пятнам государственности».

В условиях осознания человечеством истины «знание — сила» особую роль заняла фигура организатора, предпринимателя, промышленника, который собирает материальные ресурсы для реализации некой новой идеи в производство.

Отнюдь не всегда обладая некими значительными ресурсами (материальными, земельными, денежными), предприниматель находит пути соединения возможностей собственников денег (банкиров), земли (государство или землевладельцы) и т. п. для реализации некой идеи.

В случае успеха, каждый доверивший свои средства (в широком понимании этого слова) предпринимателю получает свою долю выигрыша. А сам предприниматель получает свою. Мы уже говорили ранее, что в силу открытости биологических и производственных систем говорить о прибавочной стоимости бессмысленно. Она, условно говоря, присутствует всегда в любом акте жизнеобеспечения. Предприниматель же в данном случае организует более эффектный процесс, материально-энергетический выигрыш от которого выше, чем наблюдался ранее.

Успешное предприятие дает выигрыш по сравнению с другими, не использовавшими данную идею. Предприниматель по своей прогрессистской сути — заинтересованный организатор прогресса. Развитие предпринимательской деятельности по идее должно создать такое «плотное» востребование новых идей, чтобы ни одна из них не пропадала втуне.

Однако используя институт частной собственности, предприниматели, зачастую, направляют его на цели, по сути, глубоко чуждые назначению предпринимательства. Распространяя институт частной собственности не на результаты труда и идеи, которые, действительно, можно считать созданными конкретными людьми и которые этим людям должны принадлежать, а на природные ресурсы, предприниматели пытаются эксплуатировать «созданное Богом».

Вместо прогрессивной «погони за идеями», для чего нужен предприниматель, начинается «погоня за ресурсами», для чего лучше подходит бюрократ или военный. Налицо паразитарное перерождение и подмена функций предпринимательства.

Особенно показательно в контексте данного примера развитие института финансов. Интенсификация обмена ресурсами и орудиями привела к необходимости информационного обслуживания этого процесса. Появился всеобщий эквивалент товаров — деньги и структуры, обеспечивающие их учет. Это информационная функция. Однако паразитарное перерождение информационной функции ведет к появлению так называемых спекуляций, когда нет ни реальных товарных потоков, ни объективной информации. Биржевые дельцы «делают деньги» на искажении информации, т. е. прямо противоречат своему целевому назначению.

Показательно, что сейчас в мировом хозяйстве только малая часть денежных потоков (по оценкам некоторых специалистов — не более 2,5 %) сопровождает соответствующие потоки энергии, ресурсов и товаров. Остальная часть задействована в чисто спекулятивных фиктивных операциях, что исподволь готовит глобальный кризис мирового хозяйства. Поразительно — этот кризис в наибольшей степени ударит именно по финансистам. Однако они, полностью соответствуя паразитам из животного мира, эгоистически способствуют гибели «хозяина», вмещающего организма (а значит и своей собственной), ради сиюминутных благ.

 

3. «Нелирическое» отступление. О морском и континентальном пути развития всерьез

Сформулированная выше эскизная модель развития территорий, государств и хозяйственных комплексов дает возможность, в частности, довольно просто и вместе с тем достаточно научно изложить суть пресловутой проблемы о «морском» и «континентальном» пути развития. По нашему мнению, эта проблема дается в нашей научной и научно-пропагандистской (да простит читатель это определение) литературе весьма запутано, эмоционально и политизировано.

Понятна и оправданна известная «литературщина» и идеологизация в освещении данной проблемы теми, кто впервые поставил и развил ее в прошлом веке. Но в третьем тысячелетии просто неприлично путать жанры примитивных агиток и серьезных трудов. Еще более неприлична претензия выдавать тома не содержащих ни одной цифры бессодержательных заклинаний иных наших «геополитиков» за капитальные теоретические работы.

Поэтому мы постараемся кратко, ясно, но корректно изложить данный вопрос. Пусть мы и пишем в несколько облегченном жанре трактата.

Малоизвестен, но очень интересен следующий факт. Свыше 50 % мирового промышленного потенциала сосредоточено в 200-километровой прибрежной полосе всех морей и океанов Земли. Это объясняется тем, что расходы на транспортную инфраструктуру значительно осложняют освоение внутриконтинентальных районов (для примера, в России сейчас в среднем около 50 % себестоимости продукции занимают транспортные расходы).

Прибрежное положение региона в силу облегченности транспортных расходов прямо-таки диктует региональную специализацию и опору на межрегиональный обмен. Это способствует развитию экономики, но в совершенно определенном направлении. Можно утверждать, что «прибрежный» тип развития отличается:

1. Опорой на обмен и межгосударственную торговлю.

2. Более высоким (при прочих равных) уровнем жизни населения.

И вследствие этого:

3. Развитием паразитарных структур в сфере финансов, предпринимательства и неэквивалентного межгосударственного обмена.

4. Традиционно большей долей «индустрии роскоши» во вненаучных источниках знаний.

5. Специализированной научной традицией, сильной своей аналитикой, но слабой в плане синтеза знаний.

6. Идеологией «глобальности», интернационализма, что в конечном счете сводится к требованиям открытости чужих источников сырья.

Как видим, все это основные постулаты того типа (или тех типов) цивилизации, которую иногда называют западной, но которая, по существу, является прибрежной. Япония и Сингапур не менее (если не более) «западны», чем Англия или Франция.

Сказанное не значит, что все прибрежные государства автоматически реализовывали свои возможности (например, Япония в прошлом веке), однако, судя по всему, сейчас это осознано и будет реализовано всеми, эти возможности имеющими.

Другой момент связан с тем, что западный (будем называть его условно так) стиль связывается с правами человека и демократией. Нет оснований полагать, что это детерменировано. Англия демократична, Сингапур авторитарен. Скорее всего, это просто случайность, обусловленная исторической конкретикой.

Континентальное положение региона в силу большой величины транспортных расходов диктует региональную универсализацию и опору на собственные силы. С другой стороны, внутренние части континентов богаче как возобновимыми ресурсами (в силу меньшей хозяйственной истощенности относительно труднодоступных территорий), так и минерально-сырьевыми (хотя бы в силу большей площади суши). Однако они требуют гораздо больших усилий для обеспечения общегосударственных структур (транспорт, связь, управление).

Можно утверждать, что «континентальный» тип развития отличается:

1. Опорой на собственные силы и ресурсы.

2. Менее высоким (при прочих равных) уровнем жизни населения. И вследствие этого:

3. Развитием паразитарных структур в сфере внутреннего управления (бюрократия).

4. Традиционно большей долей религии и искусства во вненаучных источниках знаний, а также относительно большой «государственной наукой».

5. Синтетической научной традицией, с относительно слабой аналитикой, однако сильной своими обобщениями, возможностями интегрировать чужое знание.

6. Идеологией «региональности», национализма, что в конечном счете сводится к требованиям: «чужого не надо, своего не отдадим».

Континентальную традицию трудно назвать «восточной», ибо под Востоком понимается более узкая идеология. Нельзя считать ее так же традиционно авторитарной и антигуманной. Достаточно вспомнить хотя бы «Русскую Правду» Ярослава Мудрого или казачью военную
демократию.

Наиболее ярко континентальная традиция воплотилась в России. Россию можно назвать вообще единственно «чистым» представителем континентализма.

Все остальные национальные типы цивилизаций, даже тяготеющие к континентализму, обязательно имеют в своих традициях значительную долю «океанического».

В настоящее время континентальная традиция, несмотря на кажущийся крах, имеет возможность дать пример решения глобальных задач.

В частности, после угрозы ядерной войны, экологический кризис стал одной из наиболее опасных угроз человечеству. Избежать его можно только громадным опережающим развитием науки и всех источников знания вообще.

Западная методика решения экологических проблем путем переваливания их на другие регионы с помощью торгово-финансового грабежа в длительной перспективе обречена. С другой стороны, развитие науки и знания без видимых результатов их немедленного использования также вне западных традиций. В случае ослабления притока ресурсов извне
Запад пожертвует своей наукой одной из первых.

С другой стороны, Россия пока не может решить проблемы своего выживания, не решив проблемы построения национального государства по возможности в наиболее чистом виде.

Только убрав паразитарные барьеры, Россия сможет на основе своих континентальных традиций решить проблемы экологического кризиса на путях высокой духовности, безусловного авторитета знаний, синтетической научной школы, относительной скромности в потребностях.

Итак, построение национального государства в России — единственная возможность выжить для нее и, более того, дать пример выживания для всего мира в условиях надвигающегося ресурсно-экологического кризиса.

На этом мы закончим изложение естественно-научных основ концепции истории развития технологий и эволюции структур управления и продолжим наше повествование дальше.

 

4. Лимитирующие факторы развития и их преодоление в процессе производства. Путь земледельца и путь скотовода

Теперь посмотрим еще раз на производство как на процесс жизнеобеспечения. Допустим, мы научились измерять, причем в неких общих единицах, трудовые ресурсы, возобновимые ресурсы, невозобновимые ресурсы, количество орудий, количество знаний. Мы сейчас отвлечемся от того, что такая задача чрезвычайно трудна и составляет, возможно, предмет отдельной научно-исследовательской программы. Итак, допустим, что эта задача решена.

В чем же тогда будет состоять оптимизация процесса производства? В получении возможно большего количества продукции при фиксированных затратах всех видов ресурсов. Иными словами, отношение продукции к сумме, затраченной на ее производство ресурсов (трудовых + возобновимых + невозобновимых + количества орудий), должно быть максимальным. Знания мы исключаем из рассмотрения, ибо их использование не сокращает их количества. Такая схема видится в идеале.

На самом деле, некоторых ресурсов может быть в избытке, некоторых в недостатке. Кроме того, как мы показали в главе «Родимые пятна государственности», естественным стремлением человека как всякого живого существа является, прежде всего, сокращение расхода своих трудовых ресурсов на единицу продукции. Поэтому организация производства в каждой конкретной ситуации является более простой.

Мы уже можем определить, исходя из материала, изложенного в главах «Экология антропогенеза» и «Родимые пятна государственности», целевые установки, по крайней мере, для двух типов производства: догосударственного охотничье-скотоводческого и ирригационного древнеземледельческого. Для первого, как мы показали ранее, непосредственная деятельность имеет целью достижение максимума отношения продукции к затрате трудовых ресурсов. Для ирригационного мотыжного земледелия целевая функция иная: достижение максимума отношения продукции к затратам возобновимых ресурсов, а еще точнее, только части возобновимых ресурсов — территории.

Иными словами, древние охотники, совершившие революцию при помощи огня, искали новые возможности все более результативной .охоты, искали новые виды возобновимых ресурсов и более экономных, с точки зрения расхода своих усилий, способов добычи этих ресурсов. При этом они не были стеснены территорией: все саванны и степи мира были в их распоряжении. А верхушка древнеземледельческих государств поначалу искала возможности максимально расширить площадь поливной пашни и не была стеснена в использовании трудовых ресурсов своих рабов.

Заметим, что наши построения, как и всякая схематизация, описывают ситуацию лишь в первом приближении. И мы в данном случае хотим лишь показать, что одни ресурсы расходуются максимально бережно в процессе повседневной производственной практики, а другие расточительно, хотя это не всегда значит, что их просто бессмысленно уничтожают. В данном случае существуют и промежуточные варианты, однако, в каждой ситуации, как мы надеемся, уже ясно читателю, есть очевидные предпочтения. С учетом этой оговорки мы будем и дальше придерживаться подобной схематизации, ибо она позволяет понять очень многое.

В данных примерах мы исключили из рассмотрения орудия, ибо их «расход» в процессе производства в столь примитивных условиях был относительно невелик. Однако по мере вовлечения в производство изделий из меди (учтем, что медь сравнительно редкое ископаемое) целевая функция производства изменилась и выглядела как стремление к максимизации отношения продукции к сумме расходов земельных ресурсов, невозобновимых ресурсов и орудий, в которых ценился прежде всего не труд, затраченный на их производство, а материал.

Железный век, пришедший на смену бронзовому, поначалу снял вопрос о дефиците руды для основного конструкционного материала — железа, ибо железных руд было неизмеримо больше, чем медных. С другой стороны, орудийный парк все более возрастал (к орудиям в данном случае следует причислить и рабочий скот). Недостаток орудий мог существенно ограничивать производство. В этой ситуации целевая функция феодального производства предстанет перед нами как стремление достичь максимума отношения продукции к расходам земельных ресурсов, орудий и отчасти труда.

Последний ресурс эксплуатировался при феодализме, конечно же, расточительно. Однако на ранних этапах, когда земля в Европе была еще не в таком дефиците, как в долине Нила, трудовые ресурсы надо было если не беречь, то хотя бы не истреблять, как в древнем Египте или Ассирии. Поэтому в хозяйственной структуре феодализма и возникли механизмы, несколько смягчающие непроизводительные расходы трудовых ресурсов. Хотя «идеальной» схемой феодального хозяйства можно все же назвать стремление к максимуму прежде всего отношения продукции к расходам земельных ресурсов и орудий.

Мы не рассматриваем сейчас производство предметов роскоши, где, конечно же, роль невозобновимых ресурсов, т. е. запасов руд драгоценных металлов, всегда была решающей. Изготовление предметов роскоши лежало вне непосредственных потребностей жизнеобеспечения.

Капитализм, где труд был наемным, опять изменил целевые установки производства. Основной целью стала максимизация отношения произведенной продукции к сумме расходов трудовых ресурсов, орудий, невозобновимых, а также возобновимых ресурсов. Однако это несколько идеализированная схема. На самом деле, классический капитализм в Англии, а затем в США стремился сделать возобновимые и невозобновимые ресурсы как можно более доступными, чтобы их можно было бы расходовать расточительно и в идеале исключить из целевой функции производства.

Для земельных и других возобновимых ресурсов эта цель в XIX веке если не была достигнута, то, во всяком случае, значительно приближена в США и ряде других стран. Вовлечение огромных земельных массивов на вновь освоенных территориях сделали землю на какое-то время очень дешевой. Ценилась не территория как таковая, а ископаемые или коммуникации на этой территории (городская земля). Последний случай можно схематично рассматривать как некий объем «зарытого в землю оборудования», а не землю как таковую. В это же время в США, Канаде, Австралии неосвоенные территории для сельскохозяйственного производства зачастую предоставлялись переселенцам-фермерам за символическую плату, покрывающую расходы только на канцелярское оформление собственности.

В данном случае можно возразить, что при капитализме предприниматель и оплату труда стремится тоже сделать как можно меньше. Однако это не всегда и не везде так. Вспомним, например, Генри Форда, увеличившего оплату труда в 2,5 раза и разбогатевшего, помимо всего прочего, от реализации отдаленных последствий этой акции. Но дело даже не в этом. Сам факт регулярной оплаты труда не позволяет расходовать его расточительно, «немерено». И если в отношении ресурсов лидеры капиталистического мира в целом упорно «играли на понижение» как минимум в последние 100-150 лет, то в оплате труда такой тенденции не наблюдается. Наоборот, во второй половине XX века она возрастала практически повсеместно в развитых капиталистических странах.

Хотя в последние годы реальная заработная плата в странах Запада, по некоторым данным, вновь начала снижаться, это еще ни о чем не говорит. Налицо некие значительные колебания зарплаты в странах — мировых лидерах, что контрастирует с упорно реализуемой тенденцией неуклонно снижать стоимость сырья.

Социализм, получивший наиболее яркое воплощение в СССР при Сталине (ниже мы обоснуем этот свой тезис), породил новую целевую функцию производства: максимизацию отношения продукции к расходу (амортизации) орудийного парка. Земля и другие возобновимые ресурсы, ископаемые, а тем более труд расходовались в СССР при Сталине крайне неограниченно, бережное отношение было только к производственным фондам.

Следует подчеркнуть полное отсутствие эмоционального оттенка в наших оценках. Это лишь констатация фактов, не более того. Итак, мы показали существенно разные внутрипроизводственные стратегии в различных социально-экономических условиях. Все они вызваны наличием в каждой ситуации различных лимитирующих факторов. Древним земледельцам не хватало земли, капиталистам — денег на наем персонала и покупку оборудования и сырья (т. е. не хватало желаемого объема трудовых ресурсов, оборудования и сырья). А хозяйству СССР в 1930-е годы не хватало, прежде всего, оборудования для растущей промышленности, тем более после того, как оно было уничтожено и расхищено в гражданскую войну. При этом в распоряжении государства были огромные массы крестьянства, высвобожденные из деревни в результате коллективизации, и уникальные минерально-сырьевые и природные ресурсы одной шестой части суши земли. Поэтому вышеперечисленные факторы никак не ограничивали производство.

В данном разделе мы не ставили своей задачей наметить некие исторические закономерности развития систем управления производством. Отдельные приведенные примеры должны, на наш взгляд, убедительно подтвердить только один вывод. В зависимости от конкретной хозяйственной и ресурсно-экологической ситуации перед производством, как перед системой жизнеобеспечения и самовоспроизводства, стоят разные цели. Настроенность на выполнение этих целей предполагает создание адекватных управленческих структур, систем оценки результатов и систем стимулирования оптимальных стратегий.

Очевидно, что в организационном смысле эти системы управления при столь различных целях будут совершенно различны. Именно поэтому так непохожи экономические системы рабства, феодализма или капитализма.

 

5. Политика и производство. Сколько раз на земле был построен социализм?

Говоря пока только о производстве и экономике, мы надеемся, что показали достаточно убедительно различие хозяйственных механизмов в зависимости от целевой функции производства. Но, помимо решения внутрипроизводственных проблем, каждая хозяйственная система требует и внешнего обеспечения.

Зачем оно нужно, спросит иной читатель. Коль скоро автор показал возможность построения производственно-хозяйственных систем (назовем их экономическими системами), адекватных любой возникавшей ситуации, то пусть бы они и менялись себе спокойно с изменением внешних условий. Это, очевидно, не так. Отбросим пока субъективный фактор. Обратимся к объективным закономерностям. В главе «Родимые пятна государственности» мы показали, что мотыжное земледелие потому и было мотыжным, что для прокорма рабочего скота в  древнеземледельческих цивилизациях не было достаточного количества пастбищных угодий. И этого скота там просто не было. Допустим, Сахара вдруг снова стала бы цветущей лесостепью. Разве можно было бы ирригационным земледельцам в одночасье снова стать вольными скотоводами при отсутствии достаточного количества скота?

Это простейший пример. Однако вся история хозяйствования говорит о том, что очень трудно при изменении условий изменить хозяйственную структуру, переналадить орудия, переучить персонал, изменить систему коммуникаций и решить массу т. п. задач. Именно поэтому первая реакция человека на изменение условий, влияющих на производство, — это Сохранение (или восстановление) непроизводственными способами старых условий. При этом, зачастую, не важно, в какой степени они были благоприятны.

Вспомним, чтобы выбраться из ресурсно-экологического кризиса, разразившегося в бассейнах и долинах великих тропических рек, человеку нужно было создать такую внеэкономическую структуру, как государство — коллективного людоеда, единственная положительная роль которого состояла в создании механизма концентрации слабо понимающих друг друга и враждебных друг к другу людей для решения неких общих задач. Решение этих задач привело к созданию принципиально новой системы хозяйства. Эта система характеризовалась целевой функцией достижения максимума отношения продукции к используемым земельным ресурсам.

Раз возникнув, государство, как один из инструментов управленческой структуры, продолжало существовать. Его уже использовали для обеспечения внешних условий при сложившейся системе хозяйствования. Не стало хватать рабов — пошлем армию в поход за пленниками. Не менять же хозяйственную структуру.

Аналогично в ХVII-ХХ веках рассуждали руководители колониальных государств. Не хватает ресурсов для бурно развивающегося производства — возьмем их в колониях, не перенастраивать же систему хозяйства, где эффективность производства измеряется деньгами. А ведь деньги в первую очередь оценивают (а следовательно, экономят) только затраты труда, живого либо овеществленного в орудиях (правы были в этом классики марксизма). Вот и дымили канонерки у чужих берегов, стимулируя менее продвинутых в технике дикарей делиться ресурсами, которых не было в Англии или Франции.

А вот кочевникам ни ископаемые, ни люди не были нужны. Им была нужна территория. Зачем кочевнику рабы, если скот сам пасется. Поэтому они просто уничтожали людей и хозяйственную структуру на завоеванных территориях, чтобы там не могло снова возникнуть оседлое население, занимающее землю, на которой должны пастись стада. Это потом, когда кочевники вошли в контакт с рабовладельцами-мелиораторами, они часть пленников начали продавать им. Но это побочное замечание. Нам важно другое. Кочевники тоже не собирались отказываться от своей системы хозяйства, а использовали собственные слабо оформившиеся государственные, и прежде всего военные, структуры для достижения оптимальных условий при сложившейся у них системе хозяйства.

И в СССР 1930-х годов также использовалась вся мощь государства, чтобы обеспечить возможность расточительного расходования трудовых ресурсов. Интересно, что пока в конце 20-х годов промышленность только набирала обороты, когда массу безработных еще нельзя было обеспечить орудиями труда и «дать им фронт работ», вопрос о коллективизации не вставал. Сталин даже поддерживал Бухарина. Однако, когда в самом начале 30-х годов расширяющееся производство, не привыкшее экономить трудовые ресурсы, потребовало их, была сменена не целевая функция этого производства, а была произведена организованная государством «трудовая интервенция» из деревни на заводы, фабрики и рудники.

Приведенные примеры этого раздела не представляют некой системы. Мы просто показали, что сплошь и рядом сложившимся системам хозяйства активно помогает государство. Это произошло с самого начала возникновения данной структуры.

Однако государство не только может обеспечивать функционирование уже работающего хозяйственного механизма, но и являться инициатором создания новой хозяйственной парадигмы. Вспомним, что зародилось государство во время краха кочевого скотоводства. Именно благодаря государству стало возможным мотыжное поливное земледелие. Можно привести и более близкие примеры такого рода.

Современные западные государства, испытав экологический кризис, проводят своеобразную революцию, заставляя хозяйственную систему перейти на новую целевую формулировку, стимулируя производителей учитывать прямые и косвенные затраты природных ресурсов своих стран, ибо капиталистическая производственная система сама по себе этого не может сделать (при этом, однако, те же государства продолжают мировую борьбу за ресурсы чужих стран).

Последовавшая после Великой Отечественной войны «вялая капитализация» СССР, завершившаяся перестройкой, в хозяйственном отношении была тоже не чем иным, как реакцией на утрату избыточности в трудовых ресурсах (результат войны). Их нельзя было расходовать расточительно. В целевую формулу надо было ввести учет расхода трудовых ресурсов.

В данных построениях мы предполагаем, что государство поддерживает определенную систему хозяйства, а в некоторых ситуациях заставляет ее измениться, спасая от катаклизмов (хотя и действует не всегда успешно и адекватно условиям, но это другой вопрос). Крах системы хозяйства принесет крах государству. Мы отдаем себе отчет в том, что не все так просто, однако в первом приближении мы принимаем именно эту схему.

Однако государство, создавая внешние условия для функционирования системы хозяйства, должно иметь в своем распоряжении определенные средства для этого. Тут могут быть разные модели. Одной из них является модель, когда государство одновременно является и некой внешней, по отношению к собственно хозяйственной системе, силой, и единственным собственником всех ресурсов, орудий, территорий и, фактически, людей. Последнее не обязательно понимать как рабство древнеегипетского типа. Здесь важно понять, что человек перед государством просто не имеет никаких альтернативных (негосударственных) возможностей жизнеобеспечения и, следовательно, никаких прав, хотя может и достаточно комфортно жить.

Такая система собственности была во всех древнеземледельческих первых цивилизациях Египта, Месопотамии, древнего Китая. Подобная система собственности была у майя, инков, ацтеков. Почти такая же система была в средневековых цивилизациях долины Аму-Дарьи. Эта система собственности, а еще шире — система управления — очень эффективна для решения экстремальных задач, когда производство по тем или иным причинам заходит в тупик.

Мы не будем дальше держать читателя в неопределенности и скажем сразу: именно такую управленческую структуру мы называем социализмом. Все построения Маркса и его последователей в этом вопросе представляются нам достаточно пугаными. Единственным однозначно понимаемым признаком социализма из всех марксовых выкладок пред-
ставляется госсобственность на все виды ресурсов, включая трудовые. И известная полемика по этому поводу Энгельса с Дюрингом не является здесь аргументом. Энгельс не смог противопоставить Дюрингу никакой управленческой и экономической реальности или хотя бы реальности мысленного эксперимента, реальности ситуационной. Социализм есть госсобственность на все, И другого социализма нет. Так примерно утверждал Дюринг. И жизнь показала его правоту.

В противовес этому утверждению можно было бы привести только два существенных аргумента, но и они не выдерживают никакой критики.

Аргумент первый. Социализм является прежде всего обществом, обеспечивающим социальные гарантии. Это не так. Не только социализм дает социальные гарантии. И не он как таковой обеспечивает возможность их реализации. Подробнее этот вопрос мы рассмотрим ниже.

Аргумент второй. Социализм — это общество, реализующее идеологию равенства. Я вынужден извиниться перед читателями, но подобные утверждения я бы не рассматривал, как не рассматривают патентные бюро проекты вечного двигателя. Идеология не есть наука. С помощью идеологии опытный демагог может представить наилучшей любую управленческую структуру.

А вот жизненный опыт свидетельствует, что социальное неравенство при социализме отнюдь не уменьшается. Скорее наоборот. Так было в годы Гражданской войны, когда голодающим и вымирающим населением управляла дорвавшаяся до царских палат обжирающаяся банда большевиков. Так было практически во все годы Советской власти, за исключением последних десятилетий, когда практически началась «ползучая капитализация» социалистического режима. Аномалии структуры потребления на различных слоях общественной пирамиды в СССР очень напоминают Древний Египет, Вавилон, Ассирию и т. п. государства.

Таковы реалии. А идеология — дело, извините, десятое. Далеко за примерами ходить не надо. Сколько политических деятелей, далеких от христианских принципов равенства и всеобщей любви, также успешно использовали христианство отнюдь не в христианских целях? И ничего. Чем же лучше социалистическая идеология всеобщего равенства в условиях вопиющего неравенства в жизни соцстран?

Итак, социализм есть общество с господством госсобственности. Но если социализм именно таков, то его можно представить на любом витке общественного развития. Социализм мотыжного земледелия — это древний Египет и другие древнейшие цивилизации. Социализм в эпоху «коня, быка и железного плуга» — это средневековые государства Аму-Дарьи и средневековый Китай. Социализм индустриальной эпохи — это СССР 1930-х годов.

Менее четко оформленный вариант индустриального социализма — национал-социализм в Германии и фашизм в Италии. Эти структуры, что характерно, сформировались в результате длительного периода безработицы, т. е. избытка трудовых ресурсов.

Социализм эффективен всегда, когда назревает ресурсно-хозяйственный кризис при избытке (фактическом или потенциальном) трудовых ресурсов. Избыток трудовых ресурсов обязателен, ибо, как мы показали в главе «Родимые пятна государственности», изначальная природа государственных институтов состоит в их ориентации на экстенсивную Эксплуатацию этого типа ресурса. Социализм нацелен на эффективное решение любого кризиса через экстенсивную эксплуатацию трудовых ресурсов. При реализуемости данной стратегии социализм — наиболее конкурентоспособный способ управления.

В кризисных ситуациях иной природы, когда трудовые ресурсы недостаточны, государственное регулирование не может быть пущено на полную мощь. Оно имеет место быть. Но при этом государство вынуждено самоограничиваться (или быть ограниченным обществом) в методах, а, следовательно, не столь эффективно и в результатах.

Когда, в какой последовательности, в рамках каждой хозяйственной парадигмы наступают кризисы того или иного характера, совершенно не ясно. Поэтому закономерности наступления социализма в той или иной хозяйственно-производственной формации совершенно непредсказуемы априорно (хотя, зная текущую ситуацию, ближайший кризис можно предсказать). Таким образом, этот процесс исторически индивидуален. Все мотыжное ирригационное земледелие во всех без исключения странах было с самого начала социалистическим. А в индустриальном обществе социализм был не везде, и то только на финальных этапах развития этого общества в преддверии перехода к постиндустриализму.

Наряду с государственной имеются и иные виды собственности. Однако уже рассмотрение периодов господства госсобственности, где не выявляется никакой тенденции и никакой периодичности, позволяет нам утверждать, что сами по себе смены форм собственности не являются основной системой для понимания закономерностей развития человеческого общества.

 

6. Реалии прогресса. Преодоление марксизма

Тем не менее, очень многие ученые видели, а скорее интуитивно ощущали некие закономерности последовательного необратимого развития человечества. Действительно, есть же разница между первобытным охотником-скотоводом и инженером конструкторского бюро. Есть же разница между разбросанными по необъятным просторам земли разрозненными группами землянок и шатров и сетью современных городов. Конечно, есть, и вроде бы развитие достаточно последовательно идет в определенном направлении.

Именно это, скорее интуитивное, видение развития попытался научно сформулировать Маркс. В то время, когда он писал свои основные труды, только начала оформляться теория эволюции, практически не было антропологии, никто не рассматривал производство как систему управления. Наука об управлении появилась только после смерти Маркса, еще не были поставлены и не изучены экологические проблемы, роль знания как фактора производства тоже не была оценена (патентное право оформилось уже после написания основных трудов Маркса и Энгельса).

Как мы показали выше, именно эти отрасли знания активно используются в решении тех проблем, о которых так много писал Маркс. Поэтому совершенно очевидно, что он просто не мог не то что правильно решить их, но во многом даже правильно поставить. Как мы показали (надеюсь, убедительно) в главах «Экология антропогенеза» и «Родимые пятна государственности», все построения марксизма в области происхождения человека, причин и процессов возникновения государства просто безграмотны.

С другой стороны, именно Маркс попытался охватить сразу огромный пласт проблем в их совокупности, интуитивно почувствовав их связь. Не нам судить: чем это было — научной смелостью или научной наглостью. Однако не при помощи марксизма могут быть конструктивно решены данные проблемы. Здесь гораздо ближе к их решению подошел В. И. Вернадский и его последователи.

Этими рассуждениями мы подводим предварительный итог имеющимся в данной работе полемическим упоминаниям классиков марксизма с их классами, формами собственности, теорией политической борьбы, которая зачастую есть не борьба, а просто возня. Именно возня, в которой современных политиков намного превзошли бы вожаки стад шимпанзе, умей они говорить. Это данные этологии, современной науки о социальном поведении животных, а не эмоциональные оценки автора.

Вместе с тем наш итог не может быть окончательным. Ибо Маркс, к сожалению (или к счастью?) затронул слишком много вопросов, на которые сам не дал ответов, хотя попытался представить их решенными. Но которые, тем не менее, требуют решения в рамках формирования целостного мировоззрения.

Итак, не смена форм собственности определяет направление поступательного развития человечества.

Развитие человечества определяется, прежде всего, увеличением орудийного парка, его совершенствованием, расширением круга природных ресурсов — как тех, что вовлечены в процесс производства, так и тех, что могут быть вовлечены в производство, исходя из существующего объема знаний. Разумеется, постоянно, пусть и с некоторыми колебаниями и потерями, расширяется круг знаний человека о природе и о себе. При этом возврат к старому невозможен. Природа постепенно теряет объем и качество своих ресурсов. Сейчас даже для самых скромных потребностей древнего человека не хватило бы месторождений самородной меди — они исчерпаны. А древним охотникам (даже если бы их осталось на земле всего несколько миллионов) негде было бы устраивать свои огненные загоны и некого загонять.

Поэтому, назад дороги нет. Нет пути не только к охоте, но и к более поздним типам хозяйства. Сейчас уже нет тех почв, которые прокормили бы полностью человека с мотыгой.

Да только ли возврат назад есть гибель? Разве не «звереют» современные государства в борьбе за нефть, которая все равно кончится по прогнозам пессимистов через 25 лет, а оптимистов — через 150 лет. Никакая война за ресурс здесь не поможет. Или человек найдет «у себя под ногами» новый вид энергии, заменяющий дефицитную нефть на более доступный источник энергии, как в свое время заменило распространенное в любом болоте железо дефицитную медь, или он вымрет. Так что не только возвратиться, остановиться — и то нельзя. И человечество, понявшее это, не останавливается.

Мы в данном случае не рассматриваем вопрос о тупиках развития. В них попадают не от самого процесса развития, а от неумения прогнозировать и управлять его последствиями. Человек падает в яму не только и не столько от того, что идет или бежит, а от того, что не смотрит под ноги.

Есть ли все же остановившиеся? И были ли они раньше? Есть и были. Но все, кто остановился, рано или поздно отдавали свои ресурсы, земли и жизни тем, кто находил в себе силу и волю идти вперед. В самом начале пути человек, только становящийся разумным, силой огня победил обленившихся превосходивших его физически громил. Потом кроманьонец победил неандертальца. Потом владеющие железом победили владеющих медью. Ружье победило меч, и так вплоть до атомной бомбы.

Итак, сам процесс выживания, будь это в условиях мира, войны или хитрого невоенного противоборства, требует от человека развития, увеличения объема знаний и овеществления их в орудиях. Мы не устанем повторять: «Без развития нет выживания, без наращивания знаний нет
развития».

Таким образом, орудийный парк человечества аккумулирует в себе все большее количество знаний. Все большее наименование возможных ресурсов может использоваться в производстве и идти на потребности жизнеобеспечения человека. В то же время ранее вовлеченные в производство виды ресурсов литосферы исчерпываются, а возобновимые ресурсы биосферы требуют все больших усилий для предотвращения экологических кризисов.

Однако это чисто производственные аспекты, характеризующие необратимость процесса развития. Есть ли у этого процесса социальная составляющая? Конечно же, есть. Все большая энерговооруженность и интеллектуализация труда предъявляют все большие требования к персоналу и, следовательно, требуют, с чисто прагматических позиций, все более бережного обращения с трудовыми ресурсами.

В чем это выражается, покажем на следующем примере. Для воинапехотинца желательно быть сытым. Однако и голодный пехотинец тоже вполне может воевать. Голодный летчик сверхзвуковик по физиологическим ограничениям, в принципе, не может производить полеты.

Военнослужащий, специфика деятельности которого предполагает определенную квалификацию и определенную «бережность» отношения к нему со стороны начальства, обычно является офицером, а не солдатом. В наиболее «древнем» роде войск — пехоте — доля офицеров составляет несколько процентов, в современной авиации офицеров около половины. Таким образом, прогресс вооружения требует предоставления офицерского статуса все большему числу военнослужащих.

Мы привели здесь армейский пример только вследствие его наглядности. Но он демонстрирует всеобщую тенденцию повышения социального статуса трудящихся с усложнением производства. Причем это не результат благих пожеланий или борьбы классов, а внутреннее требование самого производства. Другое дело, что по причине инерционности социальных систем такое повышение статуса часто запаздывает. И достижение адекватного состояния часто предстает в виде некой политической борьбы (а иногда по «закону маятника» захватывается и неоправданно большой объем прав и гарантий, превращающихся в привилегии). Однако суть дела не в перипетиях и издержках этой борьбы, а в объективных закономерностях развития.

Таким образом, повышение научно-технического уровня орудийного парка с неизбежностью определяет (в среднем, на уровне тенденции) повышение уровня материальных благ и уровня психологического комфорта основной массы населения. Разумеется, идет и повышение уровня образования населения. Иными словами, происходит неуклонное (опять же на уровне тенденции) повышение уровня социальных гарантий населения. Это и есть то, что называют социальным прогрессом человечества.

Как видим, социальные гарантии и социализм отнюдь не одно и то же. Если социалистическое государство ставит перед собой цели ускоренной модернизации производства, то, расточительно расходуя на начальном этапе модернизации трудовые ресурсы, оно затем, по мере достижения поставленных целей научно-технического развития, объективным ходом истории вынуждено ускоренно вводить социальные гарантии для все более квалифицированной массы населения.

Наша схема вполне объясняет особенности развития России в XX веке, Сумма социальных гарантий в 30-е годы, за исключением гарантии от безработицы и возможности получения образования (что соответствовало требованиям ускоренной индустриализации), была минимальной. Для этого достаточно послушать рассказы людей, живших и работавших в то время. Бараки и коммуналки в качестве жилья. Скудное питание строжайшие правила выдачи больничных листков о нетрудоспособности, да и то на очень ограниченные сроки. И это в то время, когда значительная часть людей в лагерях вообще была обречена на гибель.

 Социальные гарантии более поздних времен, которые с такой ностальгией воспринимаются сейчас, появились не ранее, чем модернизированное хозяйство потребовало квалифицированного персонала. Однако и  в  это время затраты на социальные нужды в СССР ни в абсолютных, ни в относительных цифрах не превышали аналогичных затрат в США, но были намного меньше. Например, в 1988 году по всем источникам финансирования на здравоохранение в СССР было выделено 25,5 млрд рублей, в США — 200 млрд долларов, на образование соответственно — 46,7 млрд рублей и 300 млрд долларов, на охрану труда в пересчете на одно рабочее место соответственно — 55 рублей и 280 долларов.

Нынешний упадок социальной сферы в России не более, чем следствие упадка технического уровня производства, ориентированного на добывающие отрасли, требующие минимальной квалификации занятых в них, свертывания фундаментальной и прикладной науки и образования. Если мы хотим возрождения социальной сферы, нам надо добиваться модернизации хозяйственного комплекса, а не плакать о потерянном рае социализма.

И последний аспект проблемы развития. Научно-технический и социальный прогресс, очевидно, меняют образовательный уровень населения, его мировосприятие, даже психологический облик и психофизиологические особенности (напомним приводимый ранее в главе «Экология антропогенеза» пример о нарастании доли людей со «спринтерским» адаптационным типом в более развитых регионах). Добавим к этому примеру еще  один. Со временем человек получает все больше зрительной информации. Как показали исследования, согласно ряду косвенных данных можно утверждать, что еще в бронзовом веке человек получал не менее 15 % информации звуковой и не менее 5 % через обоняние и осязание. На зрение, таким образом, приходилось не более 80% всей информации. Современный человек получает не менее 90 % зрительной информации, около 9 % звуковой и не более 1 % через обоняние и осязание.

Можно ли при этом говорить, что все сферы, связанные с чувственным восприятием и духовными запросами человека, могут оставаться неизменными в процессе развития человека, столь радикально меняющем даже его физиологию чувств? Разумеется, нет. Поэтому мы наблюдаем радикальные смены религиозных систем, эстетических критериев, типов искусства и культуры.

Мы не утверждаем, что, помимо указанных нами факторов, не существует других причин подобных перемен. Мы не утверждаем также, что в самой культуре отсутствуют внутренние закономерности развития. Отнюдь. Все это имеет место, но автор, не являясь специалистом в данной области, не берется судить об этом.

Однако мы утверждаем другое. Даже названных нами психофизиологических факторов достаточно, чтобы утверждать, что смена религий, мировоззрения, искусства и культуры со временем неизбежна. И эти сферы человеческого бытия оказываются, как правило, однозначно связанными с определенными этапами развития цивилизации, государства и самого человека.

Именно подобные этапы развития, закономерно сменяя друг друга, образуют череду общественно-экономических формаций. Сама суть смены формаций определяется, как мы только что показали выше, процессами научно-технического развития, процессами взаимообусловленной эволюции биосферы, техносферы (в расширенном толковании данных терминов) и самого человека. Однако в силу специфики общественных наук в центре внимания соответствующих исследователей оказываются не эти процессы, а варианты оформления их последствий в нормах права, религии, культуры, этики и т. п.

Мы далеки от утверждения, что традиционное обществоведение исчерпало свои возможности. Однако для понимания глубинной сути проблем развития человечества и цивилизации необходимы усилия прежде всего инженеров, экологов, антропологов и, конечно же, специалистов по управлению, системологов и системотехников. Именно такой системный взгляд поможет правильно оценить проблемы и перспективы развития человечества.

 

7. Продолжение темы. Деньги, деньги...

Специфика ситуации в России в те годы, когда пишется эта книга (конец 1990-х - начало 2000-х годов) такова, что «все просто помешались на деньгах». Не обошло это и идеологов. У представителей разных течений деньги то выступают причиной всех зол современного либерального общества, то чуть ли не главным двигателем прогресса.

По нашему мнению, в обоих этих случаях имеет место либо откровенное непонимание, либо пропагандистский перехлест.

Сразу подчеркнем, нам ненавистен паразитизм ростовщиков, прикрывающихся «либеральными» идеями. Это наше отношение к данной социальной группе и к данному явлению должно быть достаточно очевидным читателю из всей нашей книги.

С другой стороны, нам ясно, что вполне понятная ненависть любого труженика и творца к ростовщичеству, являющемуся неотъемлемой частью либерально-капиталистической модели, используется зачастую иными «певцами» архаики и регресса в качестве инструмента для дискредитации весьма широкого круга идей и тенденций, далеко выходящих за рамки капитализма и либерализма.

Именно поэтому стоит рассмотреть вопрос: при каких условиях деньги могут приносить доход и быть товаром? И почему именно в современном западном обществе получило массовое распространение это явление?

Рассмотрим сначала проблему в чистом виде, по возможности без паразитарных искажений. В таком случае деньги есть просто мерило неких товарных потоков. Об этом мы говорили выше в начале настоящей главы.

В данном случае уместно опять обратиться к началу главы и вспомнить образную аналогию материальных объектов производственного назначения с «парусом». С помощью этого «паруса» удается уловить большие объемы материалов и энергии (в частном случае энергии человеческого труда), нежели те, которые затрачены на его «пошив».

Например, если применить энергетический эквивалент, на постройку гидроэлектростанции затрачивается гораздо меньше энергии (по всей соответствующей технологической цепочке), чем она даст за время своей работы.

Это правило верно для любого производства. За исключением случаев, когда производство деградирует, а население вымирает. Другое дело, что в большинстве случаев этот «повышающий коэффициент» не столь высок. В архаических обществах выигрыш (или прибыль, в расширенном понимании данного термина) не превышает 10%.

В данном случае мы оставляем за скобками проблему «качества» энергии. Действительно, с точки зрения ценности для жизнеобеспечения человека одна калория в нефти не равна одной пищевой калории. И трата 10 калорий горючего на создание одной пищевой калории еще не означает нефункциональность цивилизационной модели.

Впрочем, исследователи цивилизационных моделей, пытающиеся создать энергетические характеристики всей совокупности технологий тех или иных производственных укладов, давно отметили эту проблему. Было даже предложение ввести понятие «эксэргии», или энергии, умноженной на определенный «коэффициент ее ценности» для жизнеобеспечения
человека.

Впрочем, так или иначе, но и по отдельным видам производства и по всей совокупности технологий теоретически возможно оценить затраты различных типов энергии. И здесь теория только подтверждает интуитивно очевидный вывод — в нормально функционирующем производственном «мегакомплексе» производится больше, чем тратится на производство.

Пусть это звучит несколько некорректно, но непредвзятому читателю, очевидно, понятно то, что мы имеем в виду.

Однако вернемся к нашему изложению. «Производственный выигрыш» становится очень высоким, если происходит радикальная модернизация, когда в производство начинают вовлекаться большие объемы доступных ресурсов, которые ранее не могли быть использованы по техническим причинам.

Напомним, что именно такой была ситуация становления цивилизации огненных охотников. Именно с такого гигантского выигрыша и начинался современный человек разумный. Именно такая ситуация является идеальной согласно биологической природе человека как вида.
Именно это положение зафиксировано в легендах большинства народов земли как «золотой век».

Этот пример можно назвать получением сверхприбылей от внедрения достижений очередной НТР.

Другим примером подобного рода является случай, когда более развитое производство начинает использовать ресурсы новых территорий. Тех, где раньше производства подобного уровня не существовало. Этот пример можно назвать получением сверхприбылей от освоения колоний.

В последнем случае, несомненно, имеет место хищничество. Но, подчеркнем, именно хищничество, а не паразитизм. Если следовать нашей терминологии. Заметим также и то, что колониальный захват в итоге будет все же процессом вторичным. Без производственной модернизации бессмысленно вовлекать в дело ресурсы колоний. Их можно разве что одноразово ограбить. Но это все равно, что уничтожить улей, взломав его, для того чтобы достать мед. Данная акция возможна, но не будет длительной.

Итак, основой возможностей реального получения сверхприбылей от вложения сил и средств является все же производственная модернизация. В подобных случаях мы можем потратить деньги на «пошив паруса», и реально произвести потом с его помощью гораздо больше, чем потратили.

Еще раз подчеркнем, что в данном случае деньги только способ измерения объема материальных ресурсов. Специфика данной ситуации состоит не в том, что эти ресурсы оцениваются в деньгах, а в том, что целесообразно накопление этих ресурсов.

При этом не простое создание в неких разумных объемах резервов на случай форс-мажорных обстоятельств (это стараются делать в любом вменяемом обществе в любых ситуациях), а накопление с целью пустить сэкономленные ресурсы в прибыльное дело. Во все расширяющееся производство (прав здесь Маркс, постоянно педалирующий значение расширенного воспроизводства при капитализме).

Заметим, что охарактеризованная нами ситуация имела место при формировании современного западного общества. Ниже мы покажем, что это общество есть финальный этап «революции железа», стремительный (по историческим меркам) период окончательного «взросления» железного века. В чем-то аналогичный периоду жизни от 20 до 35 лет современного «здорового приличного мужчины без вредных привычек».

Впрочем, мы несколько забегаем вперед. Пока лишь заметим, что весь период становления современного «западного» общества был периодом непрерывно сменяющих друг друга волн модернизации и колониальных захватов.

В этой ситуации, краткой по историческим меркам, но весьма длительной по меркам человеческим, имелись реальные предпосылки получения «производственных» сверхприбылей. И эта возможность, сохранявшаяся почти непрерывно в течение, по крайней мере, 500 лет, совершенно логично стала восприниматься как естественная.

В данном случае имел место еще один важный момент. Размер сверхприбылей сильно зависел от интенсивности и радикальности модернизации и от интенсивности колониальной экспансии. А эти процессы были весьма различными по темпам в разных странах и для разных производств.

В итоге сложилось следующее положение. С одной стороны, имелись объективные предпосылки для того, чтобы накопление денег (а фактически — реальных средств и материалов, которые можно на них приобрести) и их последующее вложение «в дело» стало рациональным, дающим возможность для получения сверхприбылей. И такое положение послужило базой для возникновения моделей поведения, оформленных потом в т. н. «протестантскую этику».

С другой стороны, рядовой обыватель, имеющий возможность что-то скопить, был, как правило, не осведомлен, где можно получить максимальную прибыль. И он мог «поделиться» этой прибылью с человеком, который (исключим пока мошенничество) знал, где эта прибыль максимальна.

Реально это происходило следующим образом. Владелец денег «продавал» их знающему человеку. Тот, оптимально использовав средства, получал сверхприбыль, оставляя часть ее у себя, а часть выплачивал в виде процентов заимодавцу.

Вот вам процесс, превращающий деньги в товар. И для понимания этого не надо трех томов «Капитала». Достаточно только посмотреть на развитие человечества не с точки зрения пресловутой «надстройки», а с точки зрения «базиса». А еще лучше — технологий и ресурсов.

Автор понимает, насколько примитивно, а главное, тривиально выглядят его рассуждения для специалиста. Тем не менее, не все в них такуж тривиально, хотя все предельно просто. Ибо в наших простейших рассуждениях присутствуют три важнейших вывода, которые, конечно же, знакомы специалистам, но которые, как правило:

а) тонут в море частностей;

6) весьма редко высказываются вместе;

в) замалчиваются в идеологически ангажированных приложениях экономических теорий.

Первое. Возможность получения сверхприбылей именно в процессе «честного производства», а не спекуляций, на определенных этапах развития цивилизации имеется. Отметим, что именно это наиболее яростно отрицают сторонники архаики и «нераскаявшиеся красные».

Второе. Если бы этой возможности не было вообще, в принципе, то вряд ли возникли бы условия для «превращения денег в товар», протестантской этики и т. п. явлений и тенденций, в сумме как раз и составляющих то, что называется иногда «капитализмом», иногда «западной цивилизацией» и т. п. терминами.

Третье. Указанная возможность всецело определяется модернизацией. Таким образом, необходимой предпосылкой для создания условий для возникновения «западного капитализма» является модернизация производства в результате освоения достижений НТР. Желательно, перманентная модернизация.

Нет модернизации — нет капитализма.

Но модернизация есть проявление развития. А как мы показали выше, без развития нет выживания. Таким образом, само выживание (если говорить о гарантированном выживании) естественным образом позволяет на определенных этапах появляться капитализму. Он не противоречит выше сформулированной «этике эволюции».

И эти этапы отнюдь не ограничиваются только определенным периодом «железного века». Они, очевидно, имели место и во всех остальных цивилизационных моделях (о «псевдокапитализме» цивилизации бронзы мы скажем ниже). Более того, будут иметь место и в будущем.

Далее, вопрос состоит лишь в том, является ли капитализм необходимым условием реализации модернизации в странах-лидерах (догоняющую, навязываемую извне модернизацию мы не рассматриваем; ибо если нет «лидерской» модернизации, то нет и догоняющей — некого догонять)?

Или капитализм лишь возможен, но имеются ли другие модели социума, оформляющие модернизацию в странах, начинающих ее осуществление?

Таким образом, проблема рассматривается несколько иначе, чем у Маркса. В центре внимания стоит модернизация. Она первична. И как цель, и как причина формирования тех или иных общественно-политических моделей. А уж являются ли деньги товаром или имеется частная собственность на средства производства — дело десятое. Все это, по большому счету, частности.

От ответа на поставленный вопрос зависит многое. Ибо в одном случае (необходимость капитализма) стоит искать пути смягчения его негативных аспектов и бороться с паразитарными перерождениями вполне функциональных структур. А в другом случае (возможность других, не менее оптимальных, моделей оформления модернизации) следует (или, но крайней мере, можно) бороться с капитализмом как таковым.

Есть, правда, и третий путь — отрицание самой модернизации под видом борьбы с капитализмом. Это отдельная проблема. И мы ее коснемся ниже. Здесь лишь, несколько забегая вперед, отметим, что отказ от модернизации как таковой — это путь в тупик. Подобный вывод читатель может сделать уже и из материала предыдущих глав. Однако здесь есть много весьма злободневных аспектов. И мы вынуждены будем подробно разобрать их ниже.

Вернемся, однако, к главной теме данного раздела. То, что деньги при становлении современной западной капиталистической цивилизации стали товаром, вполне естественно и оправдано.

Однако паразитарное перерождение очень многих аспектов «денежного варианта» управления экономикой несомненно. Мы уже упоминали выше, но сейчас фактом является то, что мировые финансы уже по большей части представляют собой механизм функционирования паразитарных структур, сложившихся вокруг денежного оборота.

 Ибо не более 2,5 % мирового денежного оборота связано с информационным обслуживанием организации мирового товарного потока.

Разумеется, мерзости паразитарного перерождения капитализма не могут вызвать ничего, кроме отторжения. Но для построения правильной стратегии их изживания нужно четко ответить на поставленный выше вопрос: «Возможна ли модернизация без капитализма».

 Кроме того, стоит учесть, что одной из альтернатив капитализму является социализм, в нашем широком понимании этого термина. «Прелести» же социализма нам известны. И их тоже не хочется переживать вновь.

Не будем далее попусту интриговать читателя. Ответы на все эти вопросы у нас есть. И мы их дадим ниже. Они будут не «по Марксу». Но и не в стиле неолиберальных критиков марксизма. И не в стиле дремучих традиционалистов.

Забегая вперед, лишь заметим, что паразитарное перерождение любых структур и моделей особенно сильно проявляется тогда, когда эти модели начинают разрушаться изнутри. Чтобы понять, почему же с капитализмом это неоднократно происходило и происходит сейчас, надо четко уяснить, что капитализм возможен без экспансии и без эксплуатации.

 Но капитализм невозможен без модернизации. Именно с ослаблением темпов модернизации, ее прерывистым, непостоянным характером в прошлом были связаны кризисные явления в капиталистическом обществе.

Помимо всего прочего, это наше утверждение вполне корреспондируется с теорией кондратьевских циклов. Напомним, в рамках этой теории кризисы капиталистического производства связаны с определенными этапами периодически повторяющегося масштабного технического перевооружения.

Однако наше утверждение имеет еще более общий характер. Не только пресловутые кризисы, но абсолютно все кризисные явления капитализма, весь комплекс паразитарных перерождений его структур, опасность вообще скатиться в феодализм — порождены замедлением модернизации или ее прекращением.

Именно резкое ослабление модернизации при всех внешних проявлениях НТР (как мы покажем ниже — виртуальной НТР) во второй половине XX века стало причиной того, что мир катится к новому витку социал-феодализма. Капитализм без модернизации погибает. Он гниет на корню. И поэтому столь пышным махровым цветом расцветают паразитарные перерождения капитализма.

Нынешние денежные спекулянты затормозили выход на новый виток НТР (при всей видимости «перманентной модернизации» последних лет, но модернизации фиктивной, виртуальной). Тем самым они проложили путь к своей собственной гибели.

Впрочем, об этих проблемах мы поговорим несколько ниже. Здесь же будет уместно коснуться еще одной весьма интересной проблемы, связанной с деньгами. Как мы только что показали, превращение денег в товар и их видимое всесилие свойственны именно классическому капитализму.

Но еще раньше было показано, что целевой функцией «классического» капиталистического производства в развитых странах была максимизация отношения выпуска продукции к затратам трудовых ресурсов. И в данном случае Маркс абсолютно прав, формулируя теорию «трудовой стоимости» товаров.

Более того, деньги идеально подходят именно в качестве мерила затрат труда. Тем более это качество в неявном виде было затвержено в мировом масштабе после становления капитализма и промышленной революции.

В классическом случае, при избытке ресурсов для производства, деньги, выражая в первую очередь затраты труда, действительно всесильны, как всесилен сам труд. Люди обмениваются плодами своих усилий и имеют полное моральное право предлагать любые свои услуги в обмен на услуги других.

Ситуация коренным образом меняется в феодально-социалистическом обществе, испытывающем дефицит ресурсов. Здесь стоит сделать одно разъяснение. Дефицит времени тоже есть дефицит одного из видов ресурсов.

А в производстве дефицит времени — это отсутствие материальных фондов и инфраструктуры. Ибо даже при наличии природных и трудовых ресурсов необходимо некоторое время, чтобы они стали набором готовых изделий и коммуникаций. Есть некое видимое противоречие в том, что деньги, если понимать их как мерило аккумулированного в продукте живого труда (т. е. в итоге — того же рабочего времени) не могут в условиях дефицита времени восполнить этот дефицит. В итоге «время» не в силах восполнить... «времени».

Однако это противоречие мнимое. Чтобы заменить в условиях дефицита времени «то, что надо», «тем, что уже сделано», надо иметь большой запас разнообразных продуктов. Только тогда с помощью денежного механизма можно сразу купить то, что надо. Если же этого запаса нет, то, помимо затраты денег, надо еще ждать, пока на эти деньги товар будет не куплен, а сделан, т. е. помимо денег нужно еще живое время.

Подчеркнем, в классической капиталистической экономике эта проблема весьма четко понимается. Хозяйственный механизм Запада всегда функционирует с большими резервами товаров и еще большими резервами производственных мощностей. Без этого резервирования просто нет рынка в западном понимании.

 Таким образом, эффекты от дефицита природных ресурсов (как В Древнем Египте) или дефицита производственных фондов при наличии природных ресурсов (как было большую часть времени существования СССР) приводят к одним и тем же социально-экономическим тенденциям.

Но, как мы показали выше в главе «Родимые пятна государственности», в подобной ситуации дефицит ресурсов не компенсируется трудом, а следовательно (в рафинированно чистом случае) — деньгами.

И тогда возникает вполне закономерная, естественная для данного положения ситуация, когда «за деньги всего не купишь».

Вопросом вкуса остается выбор, что лучше — жить там, где «все покупается и все продается», или там, где «ничего просто так не купишь».

Однако наиболее интересная проблема в другом. Мы уже упоминали ранее, что хозяйственный механизм консервативен. Буржуа, даже перед дицом ресурсного кризиса, не будет спешить ограничивать свое потребление и свои прибыли. А бюрократ, видя угрозу для себя в «жиреющем» народе, поспешит в целях самосохранения создать дефицит. Ибо, напомним название одной из предыдущих глав, император не заинтересован в процветании империи.

Несомненно, перед СССР стояло много неотложных задач, которые надо было решать с помощью напряженных планов. Но, тем не менее, при взгляде на наше недавнее прошлое невольно напрашивается вопрос: всегда ли напряженность планов была вызвана реальной необходимостью? А может быть, очень часто «планов громадье» было просто механизмом создания дефицита времени?

Ведь в условиях такого дефицита государство проявляет свое несомненное превосходство как управленческая структура. А круги, заинтересованные в феодально-социалистической модели развития, всегда очень тонко, на интуитивном уровне, чувствуют, что надо, чтобы государственная машина не испытывала эрозии.

В этом месте иной дотошный читатель определенных взглядов может ехидно заметить: «Ишь ты, иррациональность поведения буржуа покритиковал в одной строке, а перекосы социализма в двух абзацах». Дорогой социалист! Капиталистическую действительность я знаю лишь в теории. Поэтому о ней пишу лишь то, что можно узнать из книг и вывести логически.

И не надо говорить, что в России уже более десяти лет капитализм. В России на рубеже тысячелетий осуществляется модель, совмещающая режим колонии и остатки феодально-социалистического режима. Это отнюдь не то, что можно назвать капитализмом в его классическом понимании.

Итак, капитализма автор не знает из непосредственного личного опыта. А вот социализм нам знаком досконально. Поэтому о чем больше знаю, о том и больше пишу.

Но по смыслу и духу данной книги любой беспристрастный читатель может понять, что нам одинаково противен и лицемерный западный капитализм, и хамский социал-феодализм.

Мы ищем свой русский путь. Путь, намеченный русским академиком Вернадским. И не надо ставить нас перед ложным выбором между нерусским Марксом (коммунизм) и нерусским Хайеком (неолиберализм).

 

8. Специфика нынешнего момента. Противоречия развития. Замечание о военной разведке. «Негосударственное» государство

Современный этап развития человечества является в определенном смысле переломным в его истории. Это не значит, что подобные переломные этапы не случались ранее. Мы показали в главах «Экология антропогенеза» и «Родимые пятна государственности», что по глубине изменений более ранние этапы были отнюдь не менее кардинальными, чем нынешний. Однако для нас по вполне понятным причинам наше время представляет наибольший интерес. Итак, особенности современной ситуации таковы.

Первое. Невозможность крупномасштабных войн, соответствующих современным техническим возможностям. Это, однако, не означает, что мир стал добрее. Он стал сильнее и умнее. Современная война бессмысленна, ибо для любого победителя потери многократно превысят его трофеи. И мир (вернее его наиболее развитые страны) это осознает. Однако осознание этого факта не приводит к однозначному отказу от попыток реализации стратегии захвата.

«Бескровной» реализацией такой стратегии стал неэквивалентный торговый обмен, осуществляемый благодаря особенностям сконструированной Западом мировой финансовой системы. Мы не будем здесь более подробно развивать данный тезис, он достаточно подробно будет проиллюстрирован нами ниже в третьей части, в главах «Россия и золотой миллиард» и «Россия в новом мировом порядке».

Второе. Появление ресурсно-экологических кризисов, вызванных косвенным воздействием на биосферу (загрязнения). Вовлечение новых видов ресурсов сразу требует высокой степени полезного использования (чем ниже коэффициент полезного использования, тем выше объем отходов на единицу полезной продукции). Фактически там, где раньше на отшлифовку технологий, что проявлялось прежде всего в повышении коэффициента полезного использования, отводились десятилетия, если не века, сейчас надо затрачивать на это считанные годы.

В связи с этим резко возросла роль технических наук, помимо всего прочего целенаправленно совершенствующих существующее производство. В современной ситуации нельзя выпускать новое изделие » производство и эксплуатацию, не доведя его до очень высокого уровйя в процессе теоретических исследований, компьютерных, модельных Экспериментов, лабораторных и стендовых испытаний. Отныне для гарнонично развитого цивилизованного государства дополнительным поощрением будет чистота собственной природы, а не возможность захвата чужих ресурсов.

Третье. Знания, овеществленные в орудиях, стали такой заметной силой, что это было осознано людьми. Необходимые для поддержания приемлемых темпов прогресса затраты на науку возросли. Возникли целые отрасли информационной индустрии (человеческой деятельности, направленной исключительно на добывание информации, например, метеослужба, картографическая служба, государственная геологическая служба). Наука плюс отрасли информационной индустрии занимают значительную долю в бюджете, а то, что оценено в деньгах, не отдается даром.

Интересно в этой связи привести пример, «осязаемо» показывающий хозяйственный эквивалент знаниям. Известно, чтобы добыть, например, нефть, надо знать, где и как она залегает. По существу, и сама добыча нефти, и получение информации о ее залегании осуществляются в значительной степени благодаря одной и той же технической операции — бурению.

Зачастую затраты на поиск и разведку нефти составляют до 40 %  от общих затрат на ее добычу. Однако, если искусный геолог по ряду косвенных признаков (благодаря своим знаниям) правильно определит положение нефтяной структуры, это многократно сократит объемы разведочного бурения. Таким образом, знание одного (или нескольких) человека оказывается эквивалентно затратам труда и оборудования для тысяч метров бурения. Сэкономленных благодаря знаниям средств бывает достаточно для организации добычи практически до половины объема месторождения.

Аналогичных примеров достаточно и в военном деле. Недаром говорят, что один хороший разведчик (источник информации) стоит танкового корпуса (сосредоточение материализованной силы). В идеале, который пока недостижим, гарантия знания о всех замыслах противника резко, на много порядков, сокращает расходы на оборону.

Впрочем, на уровне тенденций это проявляется уже сейчас. Так, согласно исследованиям конца 1980-х годов, один рубль, вложенный в военную разведку, вносит такой же вклад в обеспечение безопасности страны, как 7 рублей, вложенных в силы общего назначения. Заметим, что один рубль, вложенный в стратегические ядерные силы, аналогичен 5 рублям, вложенным в силы общего назначения.

Таким образом, военная разведка с точки зрения обеспечения безопасности страны эффективнее даже ядерного оружия. И, разумеется, гораздо эффективнее толп пехоты (пусть и моторизованной), построенной по имперским принципам. Эта тенденция усиления роли информационной составляющей в любом виде деятельности имеет общий характер. Просто в военном деле она проявляется наиболее ярко в силу большой ценности успеха или ошибки.

В этой связи можно напомнить, что США вдвое меньшими силами выиграли сражения за Мидуэй во Вторую мировую войну, переломив тем самым весь ход войны на Тихом океане, прежде всего благодаря расшифровке японских кодов. После чего замыслы противника буквально «читались» американцами. Неоценима аналогичная роль соответствующих служб союзников и в битвах за Северную Атлантику в середине 1940-х годов.

Весьма интересно, что чем более «технологична» война, чем большая огневая мощь и энерговооруженность войск, тем большую роль играет военная разведка. Это вполне понятно. Чем более мощен любой технологический комплекс, тем более безошибочна и предсказуема должна быть его работа. В противном случае, он представляет большую угрозу прежде всего для собственного владельца или создателя.

В самом деле, пьяного заснувшего возницу лошадь сама может привести домой. Заснувшего за штурвалом летчика вряд ли привезут даже на кладбище. Нечего будет вести.

Итак, экстраполируя охарактеризованные тенденции в будущее, можно утверждать, что недалек тот день, когда военная разведка станет основой вооруженных сил.

Но, повторим, это только частный случай всеобщей тенденции развития цивилизации, информационная составляющая которой становится все более и более важной. В таких условиях передача скромной документации, содержащей результаты некоторых исследований, соответствует передаче результатов труда и материалов, достаточных для производства огромного количества реальных материальных благ.

Разумеется, государствам и субъектам хозяйствования далеко не безразлично, куда пойдут полученные знания. Традиционная стратегия захвата ресурсов дополнилась стратегией захвата знаний. И, более того, специальными стратегиями противоборства в области знаний.

Четвертое. Мы говорили ранее, что стратегия захвата, осуществляемая по принципу «железный меч перерубит медный», фактически поощряла наиболее развитые народы и государства, стимулируя ускорение прогресса. Однако это было верно только до тех пор, пока, во-первых, направления эволюции не были осознаны человечеством и, во-вторых, сохранялась вероятность масштабных конфликтов между наиболее развитыми государствами.

По мере исчезновения указанных факторов стратегия захвата перестает усиливать эволюционную селекцию, а лишь отвлекает силы от сознательного внутригосударственного поощрения прогрессивного развития. Соблазн реализации стратегии захвата у развитых государств становится тормозом прогресса и способствует развитию паразитарных структур.

В этой ситуации только один путь преодоления кризисов остается перспективным в долгосрочном плане — ускоренное развитие прогресса, в частности, опережающее развитие науки и образования. Но для всего этого нужна определенная концентрация усилий, т. е. усиление роли государства. Однако здесь мы вступаем в некоторое противоречие.

Наиболее перспективный научный поиск и процесс внедрения в производстве идет в творческой атмосфере. Но, как мы упоминали ранее, творчество — это, прежде всего, свобода поиска, творчество не является элементом непосредственного жизнеобеспечения. Таким образом, для создания «творческого изобилия» надо решить проблемы жизнеобеспечения, исходя из наличных ресурсов. В условиях фактической мировой борьбы за ресурсы это может обеспечить лишь достаточно сильное государство.

Между тем государство как структура всегда будет носить «полицейские» черты, которые чужды творческой атмосфере. Гигантские затраты государства на научно-техническое развитие в условиях отсутствия творчества и конкуренции могут использоваться малоэффективно (либо вообще не использоваться). Да и дальнейшая деятельность по реализации научных достижений в практику далеко не оптимальна в «полицейских» условиях.

Ярчайшими примерами такого рода наполнена недавняя история нашей страны. Концентрация усилий, организованная государством, принесла успех в реализации аэрокосмической и ядерных программ. Однако в.то же время, несмотря на научный приоритет, были безнадежно утрачены позиции в биологии, электронике, кибернетике. Между тем эти отрасли имеют не только общехозяйственное, но и оборонное значение, что вроде бы предполагало их активное использование насквозь пронизанным силовыми структурами милитаризованным государством.

Таким образом, научно-технический прогресс поставил перед современной цивилизацией одну из труднейших задач — создать управленческую структуру, которая бы могла осуществлять государственные функции концентрации усилий больших масс людей для решения определенных проблем, но при этом отказаться от государственных, «полицейских», по сути «людоедских», форм решения этих проблем.

Заметим, что данная проблема имеет определенную новизну, однако в истории бывали и некоторые аналоги решения подобных задач. Не раз те функции (правда, не связанные с концентрацией усилий), которые обычно вот уже несколько тысяч лет выполняет государство, осуществлялись негосударственными структурами. Классическими примерами здесь служат самоуправляющиеся группы золотоискателей в Калифорнии, на Аляске и в Австралии, а также существовавшее длительное время в раннем Средневековье (кажется, в жугчайшие времена) самоуправление в Исландии. В определенной степени к аналогичным структурам относятся элементы казачьего самоуправления. Интересно, что эти структуры осуществляли типично охранительные силовые функции, которые обычно не мыслятся вне государственных институтов.

Следует выделить одну интересную черту всех негосударственных структур. Они отдают предпочтение различного рода поощрениям (кстати, не только материальным) перед наказанием. При этом основным наказанием является не убийство или причинение различного рода физических страданий и ограничений, а факт исключения из данной структуры — изгнание из золотоискательского или переселенческого поселка, объявление «вне закона» в Исландии времен викингов, увольнение с работы при капитализме, наконец (а частнособственническая экономика также есть негосударственная структура). Таким образом, основным благом в негосударственных структурах считается сам факт принадлежности к данному сообществу, и лишение этого блага, перевод из «своих» в «чужие» есть самое страшное наказание.

Интересно отметить, что структуры типа мафии мы не можем, исходя из вышесказанного, назвать негосударственными. Это по сути псевдогосударственные структуры, управляемые теми же методами, что и государство. Скажем больше — по сути это рецидив раннего, дикого, еще нецивилизованного государства.

Итак, повторим, основная проблема современного этапа развития управления — невозможность достижения необходимой для современного уровня развития степени концентрации усилий для решения актуальных задач в рамках негосударственных (по характеру стимулирования) структур. Иными словами — это проблема построения «негосударственного государства».

Наиболее масштабной попыткой решения данной проблемы является частнособственническая экономика, которая осуществляет одну из функций, изначально осуществляемую государством, — управление хозяйством. В целом частная экономика более «творческая», однако она даже сейчас не способна обойтись без помощи государства.

Движущей силой частнособственнического уклада, как известно, является буржуазия. Буржуазия не может обойтись без государственной поддержки при обеспечении ей доступа к дешевым ресурсам. Таким образом, буржуазия постоянно балансирует на грани. С одной стороны, она вроде и не желает зависеть от государства, боится государственно-социалистических тенденций. С другой стороны, безудержным потреблением ресурсов она же провоцирует кризисы, из которых ей не выйти без усиления роли государства. Вся история XX века со всеми революциями и мировыми войнами являет собой иллюстрацию этого опасного балансирования.

Есть только один неиссякаемый ресурс — знания. Однако для понимания важности этого ресурса у буржуазии не хватает образования и культуры, ибо, когда данная социальная группа формировала свою идеологию и социальные стереотипы, роль знаний была еще не столь очевидна. Поэтому буржуазия неадекватно воспринимает роль знаний и технологий в современном обществе. В данном случае правы «левые» критики капитализма.

Но, в отличие от них, мы считаем, что это не ее вина. Это, скорее, беда буржуазии. Возможно, непонимание роли знания, а зачастую просто его неприятие являются инстинктивным нежеланием делиться реальной властью с носителями знаний. Делиться властью с чиновником буржуа исторически худо-бедно, но научен, с интеллектуалом же — пока нет.

Автору могут возразить, приведя примеры гениальных инженеровпредпринимателей типа Генри Форда. Однако не они, а финансовые воротилы определяют лицо современного бизнеса. Последние же не столь технически образованы, а зачастую просто пещерно безграмотны в области техники и естественных наук.

В этом месте дотошный читатель наверняка напомнит о самом богатом человеке Земли Билле Гейтсе, который как раз является изобретателем в области программного обеспечения. Увы, Билл Гейтс как раз подтверждает наши рассуждения. Ибо навязанная всему миру (кстати, с помощью государственной помощи в лице ЦРУ и Госдепа США) программная стряпня его фирмы имеет мало общего с техникой и производством. Современная информатика вообще только четвертой частью своих разработок обслуживает реальный сектор.

В остальном она работает на банковское дело, которое стало сейчас почти полностью паразитарным, и шоу-бизнес. Так что студент-недоучка Билл Гейтс отнюдь не бизнесмен-производственник. Он и его корпорация есть техническая обслуга финансовых спекулянтов и шоуменов. И именно к этим социальным группам примыкают сейчас лидеры т. н. «новой экономики». Впрочем, ниже, в главе «Технические реалии новой цивилизации и ее политические последствия» 3-й части мы еще коснемся данного вопроса.

Поэтому в итоге основным выразителем стратегии научно-технического развития становится государство (это не домысел автора, а вывод Комиссии по конкурентоспособности США, содержащийся в ее докладе за 1992 год). Но тенденции современного мира, как мы показали выше, требуют очень осторожного оперирования институтами государства, ибо пример сверхсильного государства — это социализм со всеми его пороками и тупиками развития.

На примере частнособственнической экономики можно проследить одну интересную закономерность развития. Негосударственные структуры управления, несомненно, более свободные и творческие, чем государственные. Однако они лишены неких механизмов самоограничения.

Поэтому, эффективно организуя производство, а еще шире — жизнеобеспечение, они экономят живой труд и, в целом, интенсивнее потребляют природные ресурсы. Но последние иссякают. И тут, в кризисной ситуации недостатка природных ресурсов (относительный избыток ресурсов трудовых) становятся конкурентоспособнее древнегосударственные, социалистические структуры управления. Государство разрушает самоорганизующиеся негосударственные образования.

Этого не происходит, если недостаток ресурсов бывает преодолен еще до наступления кризиса в процессе новой научно-технической революции. Тогда вводятся в оборот новые, ранее не использовавшиеся виды ресурсов, которые снова оказываются в избытке. В такой ситуации негосударственные структуры опять становятся эффективнее государственных.

Как мы показали несколько выше, именно такая перманентная модернизация и была характерна для всего периода становления капитализма (негосударственной экономики) в Европе и США. И только в таких условиях могли закрепиться стереотипы современного западного общества.

И именно таким образом научно-технические революции XX века спасли буржуазию от уничтожения интернациональным социализмом, или национал-социализмом. С ростом объемов ресурсопользования процесс научно-технической революции должен стать перманентным. Это требование жизнеобеспечения, о чем мы уже не раз говорили. Но, помимо жизнеобеспечения, реализация данного требования непрерывного развития есть единственный шанс для спасения от социализма. Этот путь развития вполне реален. Но для его осуществления необходимо, чтобы буржуазия поделилась властью с носителями интеллекта. Противоречия современного мира определяются неготовностью класса буржуазии сделать это.

 

Глава 4

Национализм без социализма

1. Повторение пройденного. Эволюция нравов

Настала пора признаться читателю, что включенные в эту книгу работы, и в первую очередь глава «Экология антропогенеза», помимо удовлетворения чисто творческой (в том смысле, о котором мы говорили ц данной работе) потребности осознать некоторые научные проблемы, прояснить для себя «картину мира», могут, опять же в полном соответствии с нашей теорией, иметь также прикладное значение: конструктивно Объяснив ряд противоречий современного переломного момента развития Цивилизации, определить наилучшую стратегию выживания для русской нации.

Напомним, что согласно нашим построениям, обезьяна стала челоиском благодаря попаданию в исключительную с точки зрения эволюции ситуацию, когда инстинкты стали бессильны. Эту раздвоенность психики человек преодолел благодаря появлению второй сигнальной системы и языка.

Основой, на которой стабилизировалось мировосприятие человека, стало четкое разделение особей одного вида на «своих» и «чужих». При этом эволюционный смысл имел сам по себе процесс подобного разделения. Первоначальным механизмом реализации этого процесса и его закрепления на биологическом уровне стали кровно-родственные связи в группах «своих» и соответственные модели социального поведения. Кроме этого, раздвоение мировосприятия преодолевается в процессе творчества, которое необходимо для здоровья психики так же, как витамины необходимы для здоровья организма.

Однако это изначальное раздвоение так и не было до конца преодолено. Этот процесс продолжается. Тем более он не был закончен ко времени «задания государства. Государство как структура, созданная в момент глубочайшего кризиса, закрепило новые противоречия в психике человека. Эти противоречия были наложены на уже имеющуюся раздвоенность сознания. «Свои» и «чужие» оказались снова трудно различаемыми.

Появилась целая система градаций принадлежности к «своим». Например, свои сородичи. Но это очень узкий круг — семья, но не род и не племя (уничтоженные вместе с появлением государства), а малая его часть. Или сограждане одного социального уровня, просто сограждане.

При этом чисто биологические механизмы идентификации своих (за исключением ближайших родственников) оказались совершенно выключены. Однако все лучшие, чисто «человеческие» качества эволюционно сформировались только по отношению к своим. И это как раз явилось причиной появления новых противоречий в психике человека, о которых мы ранее упоминали.

Если мы будем говорить об «эволюции нравственности», то появление человека разумного — это гигантский рывок вперед. Ни один животный вид не имеет такого устойчивого стереотипа солидарного и альтруистического поведения к столь относительно большой родоплеменной общности, как человек. Однако государство — на много порядков большая общность, чем род. Тем не менее, человек не относится (биологически) к согражданам, как к «своим». Они «полусвои». А по большей части — вообще «не свои».

Государство, тем не менее, было заинтересовано в некоем, не обеспечиваемом биологически, способе самоидентификации подданных (хотя бы, чтобы не подрались). Постоянный баланс страха было необходимо подкрепить чем-то «положительным», хотя бы для верхушечной части государства. И такое подкрепление имелось. Вспомним, что язык возник прежде всего как средство групповой самоидентификации. На сознательном и подсознательном уровнях он стал самостоятельным элементом этой самоидентификации. Однако, не будучи подкрепленным другими биологическими и психофизиологическими механизмами, этот элемент не мог обеспечить отношение к соответствующим людям, как к «своим», они были только «четверть свои».

Закрепив язык письменностью, построив на базе языка «государственную культуру» и государственную религию, «верхушка» государства несколько повысила роль языка вообще. Через приверженность к письменному языку и выросшей на его основе культуре, она создала «культурно-языковую» самоидентификацию, имеющую психофизиологическую базу несколько более прочную, чем она была бы при использовании «бесписьменного и бескультурного» языка. Как и все  верхушечные» достижения, культурно-языковая самоидентификация постепенно распространялась и на более низкие социальные уровни.

Повторяем, что это средство самоидентификации было единственным позитивным, обеспечивающим общность населения механизмом в государствах, помимо многочисленных средств голого устрашения и идеологического оболванивания. И именно этот механизм поддерживал в государствах тот минимум взаимной терпимости, то специфическое отношение к согражданам как к «полусвоим», характерное для цивилизованного человека.

Таким образом, сломав (или воспользовавшись сломом) ранее сложившиеся средства обеспечения групповой общности, государство создало новую систему этой общности. Однако лучшие человеческие качества, проявлявшиеся в старой системе, не распространялись на эту новую, неимоверно разросшуюся общность. Выиграв в масштабности, государственная система групповой самоидентификации проиграла в качестве.

Упомянутая потеря в качестве человеческих отношений распространилась и на наиболее биологически предопределенную общность людей — семью. Относительно маленькие семейные коллективы, соприкасаясь непосредственно со множеством «чужих», не выдерживают массированного давления иных стереотипов и не соответствуют теперь высоким догосударственным нормам отношений. Правда, автору могут возразить, приведя в пример т. н. патриархальные семьи. Увы, по большей части легенды о таких семьях являются результатом внешних наблюдений и не отражают их истинной сущности.

Хотя, следует заметить, разница в отношениях в различных семьях очень велика. В некоторых из них действительно существует весьма высокий уровень взаимопомощи и взаимопонимания. Но, повторяем, в государстве никогда нельзя было жить, не завися от его влияния. Поэтому в среднем семья как структура не выдержала этого давления.

Итак, человек, так и не успев преодолеть причины изначальной, эволюционно обусловленной раздвоенности сознания, приобрел со становлением государства новый душевный разлад. Конечно же, он стремился и по сю пору стремится преодолеть его (в любви и дружбе, например). Поэтому изначально психологически перспективными представляются любые конструкции, которые дают человеку утраченное чувство «своих». Правда, для верного понимания этого чувства необходимо помнить, какого рода общность на инстинктивном уровне человек может считать своей (в данной связи уместно будет порекомендовать забывчивому читателю вновь обратиться к разделу 3 главы «Экология антропогенеза», где мы описывали эволюцию становления групповых взаимоотношений предков человека).

Рассмотрев с этой точки зрения все попытки построения идеологий солидарности на базе социализма или пуританской патриархальности, мы увидим, что подобные суррогаты не могут дать действенных рецептов обретения чувства «своих». Поэтому их следует рассматривать либо как заблуждение, либо как явное жульничество, эксплуатирующее высокие стремления.

 

2. Проблемы многоплеменных государств. К пониманию эволюции государственности

Наличие различных по уровню государственного развития образований и их неизбежное взаимовлияние привели в этой ситуации к появлению многих коллизий между «государственной» и реликтовой «племенной» системами самоидентификации. Причем племенные системы всегда находились в антагонизме с государственными. Идеальный подданный должен был забыть о племени. Однако, если племя продолжало существовать в большом государстве в оформленном виде, его члены просто обирали более лояльных государству подданных, используя эффектные древние механизмы взаимопомощи и коллективной борьбы в интересах «своих».

Поэтому т. н. «имперские нации», являвшиеся ядром больших государств и первыми утрачивающие племенную самоидентификацию, всегда теряли свой демографический потенциал, будучи истощаемыми во внутригосударственной борьбе за перераспределение доходов более сплоченными согражданами из сохранивших себя мелких племен.

Экстремальным примером этого процесса были варианты достижения монолитности правящей группировки по принципу почти племенного обособления верхушки. Но «другое племя» предполагало в идеале и другой язык. А тогда государство лишалось единственно возможного «несилового» скрепляющего механизма. Впрочем, это достаточно экзотический вариант. Тем не менее, в истории имеется масса примеров, когда дворянство той или иной страны считало престижным для себя быть потомками инородцев.

В классических древнеземледельческих государствах и их средневековых аналогах вымирание основной массы населения проходило настолько интенсивно и качественные характеристики его были настолько низкими, что огромные империи были просто вынуждены привлекать для военной службы массы более здоровых и физически развитых окрестных кочевников, не изуродованных государственным гнетом. Поэтому-то в правящих классах этих государств было так много инородцев.

В данной ситуации многоплеменное государство выступает как изначально несостоятельная структура. Формально являясь выразителем интересов основного государствообразующего народа, оно истощает его силы в интересах правящей верхушки, где непропорционально много инородцев, а также в интересах присоединенных племен, упорно сохраняющих свою недостаточную лояльность общему государству, механизмом чего является консервация догосударственных племенных структур.

Интересно отметить, что инородцы в составе правящего класса не обязательно были представителями неких племен, где были более здоровые, с биологической и психофизиологической точек зрения, общественные отношения. В правящий класс империй вливались представители любых инородцев, вышедшие из стран, где государственный гнет был или еще слаб, или уже слаб.

Интересно, что в России, где инородцы традиционно прямо-таки переполняли правящий класс, они были либо представителями горных или кочевых народов со слабо оформившейся государственностью, либо выходцами из Европы, где государство уже было несколько «укрощено». Однако среди правящей элиты было относительно мало представителей присоединенных государств Средней Азии, ибо там народ еще до присоединения был раздавлен государственным гнетом не менее, а даже более, чем в России.

И тут мы подходим к важнейшему моменту в понимании эволюции государства как управленческой структуры. Давление жизненных реалий, внутренние противоречия данного типа управленческой структуры, случайные и субъективные факторы зачастую заставляли государства эволюционировать в сторону более адекватной защиты интересов всего населения, а не только правящей верхушки.

Конечно же, такие государства при прочих равных условиях получали преимущества перед соседями. Такие преимущества закреплялись. И в некий момент государство, не изжив качественно своих родимых пятен, тем не менее, становилось структурой одновременно и эксплуатирующей, и защищающей свое население.

Государственный гнет при этом фактически уменьшался, компенсируемый положительными моментами принадлежности человека такому государству. Если раньше государство было только машиной гнета и даже самоистребления народа, то теперь оно становилось еще и машиной защиты. Однако (внимание, читатель!), пока государство является в большей степени машиной гнета, лучше всего в нем живется его наименее лояльным гражданам, сохранившим племенную негосударственную структуру самозащиты. В частности, самозащиты от этого же государства! Когда же государство становится в большей степени машиной защиты, относительно лучше живется в нем наиболее лояльным гражданам, в частности, порвавшим с племенными структурами, ибо они являются помехой лояльности (невозможно служить двум господам).

По относительному уровню жизни нацменьшинств, стремящихся сохранить племенные структуры, можно сказать, чем является данное государство прежде всего — угнетателем или защитником. Если инородцам (нарочито подчеркивающим свое инородчество) относительно лучше — государство еще в основном угнетатель, если относительно хуже — в основном уже защитник.

Когда государство (впервые в истории этой структуры!) становится в основном защитником своего населения, оно становится национальным государством. Как и при каких условиях это происходит, мы рассмотрим в следующем разделе.

В этой работе мы принципиально не хотели делать политических выводов. Однако, боюсь, в данном месте читатель не поймет нашего красноречивого умолчания. Поэтому автор сам сделает очевидный вывод — Россия за всю свою историю никогда не была русским национальным государством. Она еще не доросла до этого. Именно поэтому Российское государство было и остается главным врагом русского народа, истощающим его силы на потребу целому сонму инородцев, или правящей верхушки, обычно прикрывающей свой паразитизм демагогией о мессианской роли России либо другими вариантами государственнической идеологии.

 

3. Нация и цивилизация. Истоки национализма

Вопросы формирования нации и национального государства являются базовыми для построения национальной теории. Они подробно рассматривались множеством авторов с разных позиций. Мы тоже уделили им значительное внимание в нашей ниже приведенной статье «Нация или империя», которая стала основой главы с соответствущим названием в третьей части этой книги. Очевидно, что рассмотрение всех аспектов этой проблемы невозможно в рамках даже очень большого исследования, поэтому мы обратимся лишь к ключевым моментам. Эти моменты хорошо известны специалистам, однако обычно не фиксируются в политизированных работах идеологического направления.

Следует остановиться на времени появления самого понятия «нация». Оно стало широко применяться только начиная с ХЕК века. Это не значит, что оно было совершенно неизвестно ранее. Однако можно утверждать, что в Средневековье это понятие не использовали. В ходу были понятия племени, государства, принадлежности к определенной религии, подданства и т. п.

Весьма характерны такие примеры из истории. На чешском троне сидит король родом из Бургундии, родным языком которого является немецкий. При этом в чешском королевстве народ состоит из чехов, словаков, немцев и поляков. Когда через несколько поколений карта совершенно перекраивается, то ни правители, ни народ не воспринимают данную ситуацию как драматичную.

Это вполне понятно. В данной ситуации король функционально совершенно чужд народу, и королю все равно, какой территорией управлять, была бы только побольше и побогаче, а правящей верхушке все равно, в рамках какого государственного образования сохранять свои привилегии. Народу, соответственно, все равно, какому королю подчиняться.

Однако к XIX веку ситуация постепенно меняется. Именно в начале XIX века по образному выражению, известному среди историков, «прекратились войны между королями и начались войны между народами». Симптоматично, что по сути одновременно с появлением в общественном сознании понятия «нация» происходит становление буржуазного общества, нарастает темп индустриализации, происходит научно-техническая революция, растет грамотность и образованность масс, появляются понятия групповых и общегосударственных интересов.

Особенно симптоматично, что именно в это время наука и знания начинают становиться непосредственной производительной силой. Нарастает отрыв тех, кто может и умеет обеспечивать внедрение и тиражирование новой техники, от тех, кто не может и не умеет делать этого. В подобных условиях возрастает прагматическое значение научного и технического творчества. Это происходит на фоне существенных различий в обеспечении регионов ресурсами, еще более существенных различиях в психологии, культурных традициях, приспособленности разных языков для передачи научно-технической информации. В этой ситуации все усложняющийся машинный парк тоже формируется (вернее, пока только начинает формироваться) с существенно разными приоритетами с решении тех или иных задач.

Закладываются основы инженерной традиции. Это не значит, что в одних странах будут со временем летать на метле, а в других на самолетах. Это значит, что при конструировании самолетов одни национальные школы авиастроения будут (помимо общих для всех задач) обращать внимание на одни проблемы, а другие — на совершенно иные. Таким образом, природные, культурные и даже инженерные различия начинают определять разные типы цивилизации.

При этом важно, что в этих разных цивилизационных типах, в отличие от ранее бывших, основную роль начинают играть уже не природные, государственные и религиозные факторы, а факторы научно-технические, определяемые спецификой развития промышленности и науки. Но именно такие различия и составляют основу современного понимание понятия цивилизации.

Итак, термин «нация» входит в сознание одновременно с современным понятием цивилизации, определяемой языком, спецификой культуры, науки, технического уровня развития. И это идет одновременно со становлением буржуазного общества.

Что же в это время происходило с государствами, где такие процессы имели место? Подобные государства именно в это время прошли критическую точку своей эволюции. Чтобы сохраниться, они стали обязаны в_? первую очередь защищать интересы своей собственной уже более или менее оформившейся территории, своего производственного комплекса и типа цивилизации. В силу возросшей квалификации населения они вынуждены были умерить свой людоедский пыл, изначально присущий государству как структуре.

Именно в этот исторический момент постоянные интересы подавляющей массы населения (и в вопросах выживания, и в вопросах творческой самореализации, прочно связанной с данным типом цивилизации и'данным языком) в основном совпали с существенной частью целей государства.

Усилившаяся роль определенного типа культуры и цивилизации, а особенно языка в творчестве человека увеличила возможности культурно-языковых факторов в идентификации «свой—чужой». Увеличившиеся с появлением соответствующих технических средств возможности для коммуникации также усилили чувства общности населения. Указанные процессы наложились на появление реального, чисто прагматического, понимания общего национально-государственного интереса,

 Таким образом, появились предпосылки преодоления изначально разрушенного государством чувства общности, чувства «свой—чужой» уже на новом уровне, на уровне принадлежности к определенной территории, определенной цивилизации и культуре, определенным интересам и определенному государству, которое эти интересы защищает. При этом имеющийся ранее, недостаточно укорененный в инстинкты языковый механизм самоидентификации дополнился языково-цивилизационным и государственным механизмом. Укоренение в биологическую сущность человека языково-цивилизационного и государственного механизма обеспечивалось ощущением общего пути достижения группового интереса.

Итак, в основе национальной общности лежит язык, тип культуры, тип цивилизации, однозначное отождествление собственных интересов с территориальными интересами проживания нации и национального государства.

Автору не хотелось бы превращать научно-популярный труд, написанный отчасти в стиле эссе, отчасти в стиле трактата, в академичную монографию. Поэтому мы воздержимся от определения понятия нации. Наше понимание этого термина достаточно ясно из предыдущих рассуждений и будет еще не раз характеризоваться в дальнейшем. Приведем достаточно образную характеристику нашего понимания нации. Нация — это большая группа людей, объективно имеющая общие интересы, субъективно осознающая эту общность и имеющая возможность реализовать эти интересы только на базе общей культурно-цивилизационной парадигмы в рамках одного государства.

Отличие нации от неких малых групп, объединенных общими целями, состоит в том, что нация не может консолидироваться в процессе непосредственных контактов друг с другом всех ее членов. Общие контакты заменены в данном случае осознанием причастности к одной цивилизации, культуре, языку и одному государству. Объективное наличие общих интересов определяется единством территории проживания и зависимостью от успехов (или неуспехов) одного государства.

Но только современный человек, оснащенный современными системами коммуникации и обладающий достаточно широким образованием, может достаточно глубоко осознать, что проблемы лично его выживания и выживания его потомков обеспечиваются процветанием его государства (если оно стало национальным!) и господством типа цивилизации, существующего в данном государстве.

Очевидно, что племенной и, особенно, расовый признак, определяющий психофизиологические особенности и чисто физиологическую взаимную комплиментарность людей, влияет на возможности формирования наций. Иногда нация может быть многоплеменной и даже многорасовой. Иногда нет. Но если с расовым фактором все более иди менее понятно (согласимся, что трудно считать «своим» очень уж отличающегося от тебя физически человека), то с племенным и этническим все не так просто.

Не вдаваясь в детали влияния этноплеменного фактора на формирование наций, надо, тем не менее, помнить, что нация неразрывна с национальным государством. А государство по самой своей сути в идеале заинтересовано в уничтожении любых этноплеменных структур, конкурирующих с ним. И первыми уничтожает эти структуры у государствообразующего народа. Далее возможны только пять вариантов ликвидации более мелких племенных структур:

1) ассимиляция всех представителей других этносов государствообразующим народом, становящимся нацией;
2) геноцид всех представителей других этносов;
3) депортация всех представителей других этносов;
4) разделение единой территории и выделение компактно проживающих этносов в отдельные государства;
5) комплексный вариант первых четырех в различной пропорции.

Так или иначе, новые общности начали сформировываться в нации. Конечно же, национальная общность по силе укорененности в психике не может соответствовать древнеродовой или древнеплеменной (не путать с современной реликтовой племенной общностью). Однако неким, единственно возможным пока преодолением раздвоенности сознания, вызванной государственным объединением разных людей, эта общность стала.

В этом месте мы должны еще раз уточнить наши позиции. Наше понятие нации, на первый взгляд, напоминает известную концепцию «политической нации», изначально противопоставляемой этногенетической концепции, или иначе, «концепции крови». Последняя очень популярна среди русских национал-радикалов, которые справедливо критикуют понятие «политической нации», находя в нем массу противоречий и неточностей.

Общей причиной всех недостатков концепции «политической нации» является то, что она пытается приспособить для своих построений государство вообще. Однако эти построения научно некорректны. Только национальное государство может стать силой, конструирующей «политическую нацию». Многоплеменные империи национальными государствами, как мы только что показали, быть не могут. Поэтому бессмысленно пытаться построить «политическую нацию» на базе государства, не ставшего национальным и не изжившего многоплеменность.

Но, справедливо критикуя современные варианты концепции «политической нации», русские национал-радикалы впадают в другую крайность. При резком различии интересов и цивилизационных парадигм никакое кровное родство не создаст нацию. Мало того, цивилизационные различия приводят к жесточайшему противоборству внутри одних и тех же этносов. За примерами далеко ходить не надо. Сербы, хорваты и боснийские мусульмане в этногенетическом отношении один народ. Мало того, они говорят на одном языке. Но принадлежность к различным конфессиям разводит их к совершенно различным типам цивилизации сербов — условно говоря, к византийской, хорватов — к западной, боснийских мусульман — к мусульманской. О жестокости противоборства упомянутых народов напоминать не приходится.

Рассматривая данный пример, надо помнить, что в этом случае конфессиональная принадлежность является всего лишь отличительным признаком цивилизационных различий и не имеет самостоятельной ценности. Хорваты-атеисты и сербы-атеисты останутся врагами, несмотря на исчезновение у них религиозных разногласий.

Многие авторы, исследующие эту проблему, в частности Александр Никитич Севастьянов, справедливо указывали, что в России принятие православия отнюдь не делают человека русским. Совершенно правильно. Но для граждан России вероисповедание не определяет цивилизационную парадигму. В многоплеменной Российской империи создана своя цивилизация, которая вот уже много столетий стремится к оформлению в рамках Русского национального государства.

Но многоплеменная империя всячески мешает этому, сдерживая творческие потенции русского народа постоянным его истощением в бессмысленных политических акциях.

Завершая данную тему, представим себе такой пример. Допустим, пользуясь системой рабфаков, некий парень, этнически чистокровный русский, родом из глубинки, закончил престижный столичный вуз в разгар перестройки. Используя предоставленные ему льготы, он попадает за границу, и, согласно нынешним нравам, остается там.

Работая на Западе, завися от благополучия западной экономики, он кровно заинтересован в дальнейшем ее процветании, которая, в свою очередь, в значительной степени питается дешевыми ресурсами стран третьего мира и России. Сохранение его благополучия зависит от сохранения нашей нищеты. Теперь он для нас, живущих в России, враг, причем не меньий, чем хорват для серба. И сколько бы матрешек он ни держал у себя дома в США или Германии, сколько бы ни лил пьяных слез за бутылкой русской водки, каким бы чистейшим генетически русским он ни был, он останется для нас «чужим», не принадлежащим к русской нации.

Никакое кровное родство не перебьет антагонизма интересов. И никакие кровные различия не перебьют единства интересов. Нация — это большой экипаж, где вместе взлетают, вместе побеждают и вместе грохнутся на землю в случае катастрофы.

И здесь автор опять должен разъяснить свою позицию политизированному национально мыслящему русскому читателю. По нашему мнению, принадлежность к еврейству есть в первую очередь принадлежность к типу цивилизации, отстаивающей всеми средствами интересы «своих» за счет интересов «чужих». Для цивилизации это вполне закономерно. Но так же закономерно и противоборство «чужих» для евреев людей такому порядку вещей.

В данной ситуации клановая взаимопомощь евреев для русских не менее, но и не более опасна, чем клановая этническая взаимопомощь за счет русских любого другого племени или нации. Для адекватной защиты своих интересов нам, русским, надо, наконец, перестать муссировать «еврейский вопрос», «кавказский вопрос» и т. п. проблемы, а создать, наконец, Русское национальное государство, которое на территории России элиминирует все иные, кроме русской, цивилизационные парадигмы.

В русском национальном государстве будут только русские, творящие в рамках русской цивилизации, думающие и говорящие на русском языке, защищенные русским государством и лояльные ему и только ему.

На этом мы завершим серию отступлений и разъяснений нашей концепции нации для политизированной публики и продолжим изложение.

Предложенная читателю общая схема процесса становления наций конечно же, в реальной жизни была осложнена.

Во-первых, не так гладко и последовательно шел процесс становления национальных государств. Без поворота к интересам народа, без жесткого протекционизма своему типу цивилизации (подчеркнем, цивилизации, а не государственно-религиозным традициям) национальное государство не может сложиться. Но без построения своего национального государства не может окончательно оформиться нация.

Во-вторых, формирование нации как бы «затенено» некоторыми процессами более раннего периода. Например, на этапе, когда на большинстве территорий уже имелись государственные структуры, взаимоистребительные войны Средневековья могли создавать ситуации появления общих интересов — зашиты от порабощения или истребления врагом. Эти ситуации возникали и продолжают возникать по сей день. Однако всплеск национальной консолидации, вызванной экстремальными ситуациями, быстро спадает. Тем не менее, именно такие события время от времени сплачивают «протонациональные» общности.

В-третьих, становлению нации мешают любые племенные структуры, стремящиеся сохраниться внутри единого государства. Не важно, какого рода эти структуры. Однако любые племенные, кланово-мафирзно-протекционистские по своей сути структуры мешают образованию национального государства и становлению нации.

И, наконец, в четвертых, даже сформировавшись, национальное государство может неадекватно отстаивать общенациональные интересы, что также не идет на пользу сплочения нации. Ибо становление и укрепление нации — это процесс, который надо поддерживать.

Вот так, преодолевая подобные препятствия, происходило и происходит в мире становление наций. Этот процесс, по нашему мнению, далек от полного завершения. Мало того, можно наблюдать и обратный процесс распада наций.

Однако, в целом, имеются четкие критерии уровня оформления наций и национальных государств. Это построение национального государства, которое прежде всего защищает свою территорию, свою цивилизацию и свое население. Это достижение определенного уровня в развитии своей цивилизации, когда ее отдельные элементы становятся ведущими и определяют мировое развитие.

Можно назвать и мелкие «тестовые» характерные свойства формирования нации. Это, например, активная социально-демографическая политика. Национальное государство не может быть людоедским по отношению к своему народу. И еще один пример. В национальном государстве инородцам, цепляющимся за свои племенные структуры, всегда живется хуже, чем потерявшему племенные черты организации государствообразующему народу-нации.

 

4. Национализм, социализм и идеологии солидарности.
«Смесь бульдога с носорогом»

Неравномерности развития цивилизаций и государств привели к появлению на земле структур с различной степенью оформления тех или иных институтов управления. Наряду со сформировавшимися государствами существовали и продолжают существовать территории, находящиеся на различных стадиях перехода от родоплеменного управления к его государственной форме. Эти общества образуют одну из составляющих т. н. «традиционных» обществ.

Следует отметить, что эти «слабоогосударствленные» племена и неразвитые государства имеют очень мало общего с кроманьонскими родами. Изобилие ресурсов, фонтаном бьющее творчество, безупречный альтруизм и чувство всеобщей любви — качества именно тех древних родов. Любое нынешнее проявление общественного «недоразвития» похоже на те яркие и красивые способы общественного бытия не более, чем недоразвитый дебил или впавший в детство маразматик похожи на талантливого ребенка.

Все те чувства раздвоенности сознания, которые в свое время вызвало государство, присутствуют, пусть, может быть, в меньшей степени, и у людей данных «традиционных» обществ, но это чувство дополнено всем комплексом сознания «вытесненных на обочину». Ведь эти племена занимают не лучшие земли, как огненные охотники. И не изобилие, а скудость их удел. Куда уж тут до феерического творчества. Да и любовь к ближнему у них не может быть беззаветной: угроза нехватки ресурсов и перенаселенности никогда не покидает их.

Если взять нашу схему формирования древнейших государств, то эти общества просто по какой-то причине эволюционно «затормозились» на кромке долин. Они почти так же стрессированны, как и те, кто были вынуждены пройти через ад древних государств. Только те уже прошли, самые жуткие отрезки пути, а эти приостановились в «предстартовом», далеко не лучшем состоянии.

Другую часть т. н. «традиционных» обществ составляли и составляют государства, которые сохранили в качестве одного из основных древнеземледельческий уклад, незначительно улучшив его за счет несколько большей энергообеспеченности и обеспеченности орудиями, хотя при гораздо худшем качестве ресурсов.

Этот вариант является результатом попыток консервации людоедских по сути раннегосударственных отношений путем, во-первых, минимального смягчения гнета верхушки, которая разве что только отказалась от бессмысленного истребления низов, оставив в неприкосновенности их истощительную эксплуатацию; во-вторых, в этом варианте сформировались некие структуры взаимопомощи на местах.

Именно такой структурой взаимопомощи, этаким «лагерным самоуправлением» является крестьянская община. Заметим, что, несмотря на кажущуюся нацеленность на обеспечение выживания, «лагерное самоуправление» и община несут, прежде всего,.другую функцию — функцию коллективной ответственности за повинности, назначенные хозяином, — круговой поруки. Таким образом и язык, и специфика культуры общинника — это средства в первую очередь обеспечения круговой поруки, и только во вторую — коллективного выживания.

Итак, мы уже показали, что преодоление постгосударственного раздвоения сознания чрезвычайно трудно. Биологически солидарное поведение укоренено в сознании человека только в том варианте, который был у огненных охотников. Другой вариант преодоления этого противоречия — через язык, культуру, цивилизацию и групповой интерес.

Но для этого язык, цивилизация и т. п. должны, прежде всего, стать элементом выживания, жизнеобеспечения, развития, элементом, обеспечивающим личный и творческий интерес, а не быть атрибутом давления на человека. Все это возможно только при достаточной квалификации человека в развитом обществе. У задавленного жизнью общинника этого нет. И хотя отдельные элементы групповой идентификации на культурно-языковом уровне присутствуют в традиционном обществе, они кв могут иметь такую же степень укорененности в психике, как развитые национальные чувства.

Однако некий прототип «национального» самосознания, несомненно» есть и у общинников, как есть элемент «варварского благородства» у слабоогосударствленных племенных групп. Если все это дополняется успешным идеологическим оболваниванием, то готова некая псевдонациональная идея. Совершенно очевидно, что мимо такой коварной ловушки не могли пройти политики и идеологи. В странах, по тем или иным причинам потерпевших политический крах, но по логике развития готовых к построению национальных государств, может развиться такая псевдонациональная идеология.

Именно такой идеологией мы считаем любую смесь национализма с социализмом. Социализм — это тотальное огосударствление, это государственное давление прежде всего на «своих» и, в итоге, их истощемие. Поэтому социализм органично чужд национализму как идеологии и стратегии коллективных интересов. Напомним, что нации начали формироваться только на этапе относительного ослабления государств, т. е. процесса, противоположного социализации общества.

Симптоматично, что идеология национал-социализма для своего обоснования постоянно обращается к некому варианту архаики. Но, чтобы это обращение к архаике было конструктивным и органичным, следует апеллировать, как видно из вышесказанного, только к очень древней, первобытной, догосударственной архаике. Архаика крестьянской общины, «народная» архаика — это опыт жертв, а не опыт творцов, каковыми провозглашают себя национал-социалисты.

Национальная окраска т. н. «идеологий солидарности», построенных на общинной базе, не более чем нонсенс. Наций при общинном способе организации производства еще нет. А племен уже нет. Именно поэтому другие варианты национал-социализма обращаются к племенной архаике. Но исторические или псевдоисторические племена — это племена, уже затронутые влиянием государственных структур.

Их опыт, даже не фактический, а, допустим, мифологический, опыт ситуационной реконструкции, не может быть конструктивным для решения задач построения нации. Ведь это сугубо современные задачи. Это задачи выверенной, четко спланированной борьбы за ресурс прежде всего для промышленности, а не для «вольной охоты», борьбы за свое научнотехническое лидерство, за свое групповое благополучие и процветание, за свободу творчества на родном языке.

Поэтому все попытки построить либо «общинную», либо «племенную» нацию, бессмысленны. Эта бессмысленность компенсируется в трудах идеологов национал-социализма и их предтеч повышенными дозами идеологического оболванивания и мистической чертовщины.

Национализм как движение за создание, процветание и развитие нации (а не племени или подданных многонациональной империи) не может иметь ничего общего с социализмом. Правы некоторые критики национализма слева, хотя эта критика лучше иного комплимента. Национализм — это буржуазное, современное, модернистское по сути движение, устремленное в будущее. Вульгарный «лапотно-матрешечно-самоварный» национализм — это просто псевдонационализм. Национализм возможен только как интеллектуальный ракетно-компьютерный национализм.

Суть национализма в том, чтобы снять раздвоенность человеческого сознания, чтобы вернуть человеку яркость и щедрость отношений времен огненных охотников на новом, постиндустриальном этапе.

Но не правы будут те критики автора справа, которые на основании вышесказанного попытаются представить автора чуть ли не проповедником всеобщей благости. Истина состоит в том, что переход к радостному будущему невозможен для всех. И борьба наций за возможность такого перехода будет и суровой, и истребительной. Победить в ней можно будет только сообща. Но сообща — творческой нацией, а не полузадавленной общиной или полуразложившимся дебильным племенем.

 

5. Устойчивое развитие. В кадре и за кадром

В последнее время на страницах газет часто мелькает словосочетание «устойчивое развитие». Это понятие имеет прямое отношение к теме нашей работы. Устойчивое развитие означает развитие государств в режиме, $уж котором не истощаются природные ресурсы, растет благосостояние граждан и отсутствуют политические катаклизмы.

_!4 Устойчивое развитие было ответом на многочисленные предупреждения экологов и ресурсников, раздававшиеся в 1970-1980-х годах. Согласно этим предупреждениям, на планете при существующем порядке вещей уже к 2005-2015 годам должен будет разразиться экологический кризис, выражающийся в истощении почвенных, лесных и водных ресурсов, а кроме того, в ухудшении качества проживания самих людей вследствие загрязнения воздуха, воды и пищи. Кроме экологического, планету может постигнуть и ресурсный кризис, обусловленный исчерпанием основных видов минерального сырья, прежде всего нефти и газа. Разумеется, подобный кризис должен спровоцировать кризис экономики я политическую напряженность во всем мире. Одно время подобное развитие событий по степени опасности, вероятности наступления и катастрофичности последствий даже ставилось на первое место по сравнению с ядерной катастрофой.

Характерно, что вразумительных ответов и опровержений данным предупреждениям так и не было. Вместо ответа была высказана гипотеза, согласно которой возможен сценарий ускоренного качественного развития производства, который исключает истощительную эксплуатацию всех видов ресурсов, и при обеспечении устойчивого роста продукции несколько уменьшает нынешний объем вредных выбросов, тем самым отодвигает экологический кризис в более отдаленное будущее.

Однако никто не представил расчетов, сколько же потребуется немедленных затрат, чтобы реализовать такой план, и в каких странах и регионах он будет реализован. Но и без особо точных расчетов было ясно, что такой сценарий предполагает резкое снижение темпов экономического роста. Если Запад и мог на это пойти, то для стран третьего мира это было равносильно замораживанию их низкого уровня жизни на неопределенно долгое время. Более того, этот проект не давал ответа, как в условиях сокращения темпов экономического роста обеспечить хотя бы нынешний уровень потребления катастрофически растущего населения стран третьего мира. Крах СССР и социалистической системы несколько снизил для Запада актуальность данных проблем, ибо теперь в распоряжении Запада все ресурсы бывшего СССР (а это около 40 % их мирового объема). Да и у стран третьего мира уже не было защитника перед диктатом Запада. Тем не менее, высказанных проблем никто не снимал.

Переход на устойчивое развитие действительно нужен. Но суть этого перехода состоит в резком рывке науки и техники, для чего надо немедленно увеличить долю ресурсов, направляемую на развитие науки и образования. Кроме того, надо обеспечить в обществе свободную творческую атмосферу, а для этого у людей должна быть уверенность, что материальное положение их и их детей хотя бы не ухудшится, а еще лучше, чтобы, пусть медленно, но неуклонно улучшалось. Помимо этого, необходимо существенно увеличить долю ресурсов, направляемую на поддержку внедренческой деятельности. Если посчитать, сколько на землеприродных ресурсов и производственных фондов, то окажется, что обеспечить такой сценарий развития можно было бы для населения в один миллиард человек. Но населения на земле 5 миллиардов, и оно все растет.

Сказанное позволяет сформулировать следующие альтернативы:

Первая. В ближайшее время будет обеспечен переход к «устойчивому развитию». Тогда надо решать, кто составит основу этого т. н. «золотого» миллиарда. Кроме того, надо немедленно приступать к сокращению остального населения, возможно, раз в десять-двадцать.

Вторая. Человечество ждет глубокий ресурсно-экологический кризис, сопровождаемый неуправляемым экономическим кризисом и политическими катаклизмами, которые затронут не только кризисные зоны, но и более благоприятные регионы. В этом случае потери населения Земли составят все те же 3-4 миллиарда человек.

Как действовать дальше, не знает никто. Во всяком случае, решение либо замалчивается, либо откладывается.

 

6. Кто «беременей» социализмом? Цивилизация в опасности!

Мы уже много раз повторяли, что народность, племя, этнос — не нация. Слить в одну империю тучу разноязыких рабов не представляет принципиального труда. Именно такой сценарий просматривается сейчас в странах третьего мира. Для тотальной войны друг с другом им не хватает лишь достаточного количества оружия и транспорта.

Практически ситуация в третьем мире повторяет в большем масштабе и на новом техническом уровне то, что было при образовании древнеземледельческих цивилизаций и первых социалистических государств древности. Низкий уровень развития обусловит довольно примитивный тотальный вариант социализма, а необходимый минимум технологий и вооружений даст третьему миру сам Запад, ибо торговля оружием исключительно прибыльна.

Мы совершенно осмысленно допускаем вариант соединения стран третьего мира в несколько социалистических суперимперий. Тем более, что одна такая суперимперия уже есть. Это Китай. Кстати, Китаю, в силу его перенаселенности, очень трудно стать буржуазным, скорее, он так и останется социалистическим.

Что должно быть совершенно очевидно, так это полная гарантия невозможности для России встать на социалистический путь. Избытка трудовых ресурсов в огромной вымирающей России нет и не будет.

А именно избыток населения, как мы говорили выше в главе «История технологий и технология истории», определяет возможность становления социализма. Однако Запад опять ишет социалистическую угрозу из России — оттуда, откуда ее теперь не может быть в принципе. И это не первая и не последняя ошибка Запада в оценке современной ситуации.

Рассматривая возможности консолидации третьего мира в процессе войны всех со всеми, мы полагаем, что человечество может оказаться в ситуации, близкой к неандертальско-кроманьонскому конфликту. Действительно, современная война принесет большие разорения на территориях стран третьего мира. Консолидировавшись в три-четыре империи, они непременно направят свои взоры на север. Тем более, возможности для экспансии у них будут вполне реальными.

Что же будут представлять к тому времени развитые страны, если проэкстраполировать в недалекое будущее наметившиеся в них сейчас тенденции? Похоже, что никакой серьезной целостности они представлять не будут. В этих странах сейчас царит идеология и практика общества потребления. В свое время общество потребления добилосьнемалых успехов, значительно повысив уровень жизни своего населения и завершив формирование современных наций. Однако к опережающему научно-техническому рывку общество потребления сейчас не готово. Причиной этому являются стереотипы жизни, сложившиеся на Западе. Мы не являемся поборниками аскетизма. Мало того, автор уверен, что без «человеческих» условий жизни, человек не может быть человеком. Нам омерзительны юродские завывания о пользе воздержания и примеры из общинной жизни, которые обычно следуют от весьма упитанных демагогов. Однако, оценивая общество потребления, мы должны сказать, что оно зашло в тупик, развивая только один вид общественного поощрения — сверхпотребление и роскошь.

Именно отсюда проистекает столь расточительное расходование ресурсов этим обществом. Поэтому-то в нем так и не налажена творческая атмосфера. И именно поэтому в цитадели общества потребления — Америке — не удается наладить хотя бы воспроизводство научных кадров. Доклады Комиссии по конкурентоспособности, так и Комитета по устойчивому развитию и т. п. организаций США прямо переполнены информацией о том, что наука и техника в США далеко не отвечают экономическим возможностям страны. Особенно это усугубилось сейчас, когда исчезло научно-техническое соперничество с СССР времен холодной войны.

Изучение научной библиографии дает картину преобладания среди ученых США эмигрантов первого поколения из Азии, Центральной Европы, СССР, а теперь России. Можно понять Францию и Германию, приглашающих турок на черную работу, но невозможно понять США, не могущих обеспечить заинтересованность молодежи в науке.

В итоге можно сказать, что Запад имеет крайне неблагоприятные тенденции в своем развитии. Если эти тенденции будут продолжаться, «цивилизованный» Запад сдаст позиции Югу даже без боя.

7. Национализм без социализма

Почему Запад, несмотря на свое техническое могущество и определенную продвинутость в формировании современных наций, оказывается столь слабым перед потенциальными угрозами глобального характера? По нашему мнению, виной этому некоторые системные закономерности развития. В самом деле, первой преодолев государственное людоедство, став на путь формирования современных наций, западная цивилизация оказалась в тупике «детских болезней» национального развития. Основным двигателем национального и государственного строительства на Западе в результате специфики исторической ситуации стала буржуазия, об ограниченности идеологических и организационных возможностей которой мы уже писали выше. Кроме того, буржуазия нацелена на конкуренцию, в том числе внутреннюю. Но нация должна быть едина в своих интересах. Непонимание этого факта буржуазией уже поставило в XX веке мир на грань катастроф мировых войн и мировых революций. Только через ряд непосредственных угроз своему существованию буржуазия развитых стран пришла к идее общества потребления, что является, по существу, вариантом идеи общества единых национальных интересов, обеспечивающихся за счет грабежа других наций.

Но и этот процесс, как и всякая вынужденная эволюция, протекающая в условиях цейтнота и стресса, не обошелся без искажений. Общество потребления попросту зациклилось на росте физического, материального потребления, на гонке совершенно ненужной роскоши. Здравая идея была нащупана впопыхах и реализовывалась под руководством людей, значительная часть которых были и остается интеллектуальными плебеями. Творчеством (в психофизиологическом понимании этого слова, в соответствии с концепциями, изложенными в главе «Экология антропогенеза») для них стали «вариации на темы потребления», свойственные голодным рабам.

Вернемся к истокам. Разве кроманьонец от избытка ресурсов стал кутаться в сто шкур редких животных, когда ему было достаточно одной? Нет, он занялся творчеством, рисованием на стенах пещер, экспериментами с «эстетизацией» своих орудий, спортивной охотой, наконец, забегая вперед, скажем, что именно такой стиль «поведения в изобилии» надо внедрять сейчас уже не на основе инстинктов, а на основе интеллектуальных установок. Уравновесить перекосы чисто буржуазного национализма и тупиков общества потребления человечество попыталось на государственно-социалистическом пути. В одном варианте социалистический монстр (СССР) вообще уничтожил национальную составляющую развития. В другом варианте (фашизм и нацизм) социалистические нденции оказались поначалу совместимыми с современным национализмом. Однако гибрид оказался нежизнеспособным. Организационное превосходство национал-социализма над его противниками бесспорно. А вот технического превосходства, вопреки распространенным мифам по этому поводу, достигнуть не удалось.

Не мудрено. «Народные» руководители Третьего рейха давали бронь от службы в армии циркачам и куплетистам, но гнали на фронт, зачастую рядовыми, участников атомного проекта. Такой режим не мог победить в ХХ веке, не сможет аналогичный режим победить и в будущем. Альянс национализма с социализмом, этакий «народный национализм», оказался, таким образом, несостоятельным. Однако оказалась в значительной степени скомпрометированной и сама идея национализма. Общество потребления усугубило тенденцию к развитию вслепую, без руля и ветрил.

Действительно, реализуя, по существу, националистическую стратегию, общество потребления — современный Запад — как огня боится понятия «национализм» и сопутствующих теоретических конструкций. Что же мы имеем в итоге?

Националистическая теория оказалась в плену социалистических иллюзий, мешающих понять современную роль знаний, творчества и всех сопутствующих факторов общественного развития. Националистическая практика оказалась без теоретического компаса и осуществляется на недостаточно высоком интеллектуальном уровне, в высшей степени поплебейски. В результате этого националистическая (в конечном итоге) практика современных развитых буржуазных государств все более отклоняется от истинного национализма. Они, несмотря на явные успехи в борьбе с социализмом, все в большей степени объективно провоцируют процессы его торжества, ибо близоруко сосредотачиваются на борьбе за ресурсы. Но ресурсов все равно не хватит. И «золотой» миллиард, даже завоевав всю землю, столкнется со всеми стандартными проблемами ресурсного кризиса лишь на 20-30 лет позже. А ресурсный кризис — это дверь в древнегосударственный социализм. Но при социализме ни наций, ни буржуазии нет.

Что надо для победы националистической стратегии? Если формулировать в самом общем виде, то совсем немного. Надо очистить национализм от социализма. И в практике руководствоваться теоретически обеспеченным видением перспектив глобального развития на базе рационалистической парадигмы.

Национализм в реальности — это концентрация наличных ресурдов для запуска стратегии непрерывной научно-технической революции. Но ресурсов для запуска не хватит на всех. И вот тут-то и должно проявиться «звериное лицо национализма», в соответствии с характеристикой, данной ему левыми критиками. Завоевать (или сохранить имеющиеся) ресурсы для своей нации, чтобы выйти из глобальных тупиков. Но не по-феодальному прокутить их, а тут же пустить на цели непрерывного развития под руководством профессионалов, кровно заинтересованных в реализации именно данной стратегии развития.

В данной последовательности действий национализм определяет жестокость борьбы за ресурсы для «своих». Отсутствие социализма обеспечивается ограничением роли государства и выходом на режим эксплуатации неистощающегося ресурса — знаний. Для «чужих» — бескомпромиссная борьба с использованием всех технических средств. Для «своих» — создание творческой атмосферы, «пиршество» знаний и активное использование этих знаний в производстве заинтересованными собственниками. Да, собственники сохранятся (и это тоже признак, гарантирующий отсутствие социализма), однако единственным ресурсом, который они будут в состоянии потреблять без ограничений, станут знания. Таким образом, капитализм, став национальным, будет переориентирован с допинга неограниченных ресурсов на вечный двигатель неограниченных знаний.

Где сейчас на земле может быть реализован национализм? Конечно же, у белых народов. Ибо страны Юга, как мы показали, потенциально готовы только к формированию социалистических империй. Однако те народы, которые найдут возможность построить националистические режимы, должны будут ограничить эмпиризм чисто буржуазного способа руководства. Но не в пользу социализма, а в пользу власти интеллекта. Прагматическая (буржуазная) по своей глубинной сути доктрина национализма должна, не потеряв своей прагматичности, стать аристократичной и интеллектуальной.

 

8. Национальная аристократия. Возможно ли язычество в XXI веке?

Как мы показали ранее, создание нации, помимо всего прочего, есть попытка через цивилизационно-культурные механизмы восстановить целостность мировосприятия и групповой самоидентификации, потерянные в результате древнесоциалистического шока.

На пути преодоления пережитков социализма национальное возрождение народа закономерно должно опять пройти стадию аристократизации в истинном смысле этого слова. Чем, помимо соображений «симметрии процесса», определяется необходимость аристократизации развития?

Во-первых, совершенно очевидно, что в настоящее время далеко не все представители народа могут найти верный путь выживания и развития своей нации. Не все могут оценить правильность этого пути. Политическая жизнь России, да, впрочем, и самоубийственная глупость Запада говорят о том, что большинство, к сожалению, совершенно не понимает сути происходящего. Поэтому необходимо правление некоего меньшинства, единого в оценках верной стратегии развития своей страны. Но это будет не буржуазия, вернее, не одна буржуазия, которая, как кы показали выше, неспособна к самостоятельному, единоличному лидерству (что не мешает ей быть равноправным партнером в треугольнике Национальная буржуазия — национальное государство — национальная
аристократия»).

Поэтому, во-вторых, только на путях аристократизации можно преедолеть эту чисто буржуазную (плебейскую по форме) ограниченность националистического варианта развития (что в интересах самой буржуазии, кстати говоря!). Ибо альтернативный вариант государственного ограничения буржуазии будет всего лишь очередным вариантом национал-социализма. И кончится этот вариант тем же, что и в первый раз — разгромом национал-социализма объединенными силами интернационального социализма и интернациональной буржуазии.

Государство (в форме национального государства, разумеется) должно пока (подчеркнем — только лишь пока) сохраниться. Однако оно должно быть уравновешено дублирующими структурами негосударственного, аристократического, корпоративного характера.

Каковы, в самых общих чертах, основные характеристики новой аристократии?

Так как в нынешней ситуации основным источником силы является такие, наука, технологии, то новая национальная аристократия должна сформироваться как аристократия интеллекта, ума и таланта, но только в сочетании с железной волей и дисциплиной. Такая аристократия должна:а)понимать закономерности развития (и это роднит ее с интеллигенцией) и б) уметь реализовать оптимальные стратегии развития (и это роднит ее с управленцами), излишне не надеясь при этом на государственные институты. Для решения последней задачи ей надо научиться формировать свои структуры, по функциям аналогичные государственным. Это, по сути дела, корпоративные и партийные структуры. Последнее особеншо важно. Ни о каком отмирании партий пока не может быть и речи, если мы хотим процветать и развиваться. Через партийные структуры интеллектуальная аристократия набирается организованности и воли.

Одними из наиболее ярких представителей новой аристократии становятся, таким образом, руководители и активисты партий и корпораций, выражающих интересы научных, технических и промышленных кругов и кровно связанные с ними. Эта аристократия должна прежде всего добиться главенства в науке, технике, информатике, образовании. Через все виды информационной индустрии (в том числе и информационных подразделений силовых структур) она должна стимулировать процессы, ускоряющие научно-технический прогресс. Перманентное научно-техническое развитие, ставшее необходимостью для обеспечения выживания и успеха, само по себе обеспечит высокий социальный статус новой аристократии и ее влияние на принятие политических решений.

Это не значит, что новая аристократия должна устраниться от политики. Но главной целью ее политических усилий должно быть не завоевание исполнительной власти, а, в первую очередь, ее ограничение, осуществляемое через контроль над информационными потоками и опережающим владением новыми знаниями. При этом на некоторых этапах следует стимулировать и прямое ослабление исполнительной власти, если она посягнет на роль аристократии, попытавшись ослабить темп научнотехнической гонки.

Кстати, подобное ослабление темпа научно-технической гонки неизбежно приведет к «пристраиванию в кильватер» к другим мировым лидерам, что фактически является неоколониальным вариантом развития, и, очевидно, не соответствует национальным интересам. Таким образом, аристократия, ослабляя в этой ситуации исполнительную власть, защищает национальные интересы.

Должна ли эта аристократия олигархически обособляться от остального народа? Должна ли она быть олигархически замкнутой, мафиозно тайной? Должна ли она, пользуясь влиянием на госаппарат, выколачивать себе привилегии в потреблении?

Конечно же, нет. Новая аристократия может реализоваться только как аристократия национальная. Современная национальная аристократия просто невозможна вне большой процветающей нации. Причем источником подобного процветания могут быть только успехи данного конкретного типа цивилизации, реализуемой на базе одного языка и культуры. А это значит, что она должна осознавать себя частью народа. Расходование усилий народа может осуществляться только в «экологичном» режиме, предполагающем адекватное воспроизводство населения и обеспечение достойного качества жизни каждого представителя нации, независимо от его социального положения.

Это не означает отсутствия привилегий. Однако привилегии должны носить функциональный характер, а не быть привилегиями в потреблении. Приоритетный доступ к любой информации, возможность творческого саморазвития, неприкосновенность личности — вот привилегии новой аристократии. Таким образом, новая аристократия не должна стать неким «клубом привилегированного начальства», как это часто случалось в иные времена. Новая аристократия должна вобрать в себя наиболее квалифицированные верхи представителей всех профессий и всех уровней производственной иерархии. Основная привилегия этой аристократии — первоочередное освобождение от постепенно отмирающих форм государственного контроля над личностью. А основная миссия — формирование и поддержание правил новой этики и корпоративной чести. По мере роста общего квалификационного уровня в процессе развития постиндустриальной новой цивилизации и становления подлинно национального государства (при прогрессирующем отмирании государства традиционного) ряды новой аристократии будут расти.

Следует подчеркнуть, что некий достойный уровень жизни, обеспечивающий уверенность в завтрашнем дне и отсутствие бытовых стрессов, должен быть обеспечен всей нации, но не может быть отличительной чертой социального статуса новой аристократии.

Мы не хотели бы здесь выстраивать все стройное здание системы у правления национальной аристократии. Это тема отдельной книги. Тем более, специфика упомянутой системы будет обусловлена особенностями тех стран, где данная форма управления реализуется.

В этом месте читатель невольно споткнется. Да, дорогой читатель, мы здесь рассматриваем общую проблему и не конкретизируем, кто и где перейдет к национально-аристократическому правлению. Заметим лишь, что те, кто выживут в грядущих глобальных кризисах, выживут только в рамках национально-аристократических режимов. Именно эта форма управления способна обеспечить успех в грядущем новом переделе мира.

Автору очень хотелось бы видеть среди счастливцев-победителей Россию. Но о шансах для России мы достаточно подробно поговорим ниже. Вопрос, однако, в том, сумеем ли мы, русские, этими шансами воспользоваться.

Здесь уместно будет коснуться еще двух достаточно общих моментов.

Первое. Государство национальной аристократии должно иметь мощную армию. Это, скорее всего, не будет массовая армия с полчищами солдат-рабов. Но это обязательно должна быть армия, имеющая решающее техническое превосходство над противниками. Армия, обладающая всеми видами оружия массового поражения и, более того, умело (и охотно!) применяющая его в конфликтах любого уровня, вплоть до сугубо локальных.

Обороноспособность стран, управляемых национальной аристократией, помимо армии будет обеспечиваться мощнейшими, не имеющими аналогов в современном мире, службами внешней и военной разведки. Доктрина эксплуатации «информационного превосходства» как основного ресурса государства требует не миллионов солдат под ружьем, но исчерпывающего знания реальных и даже потенциальных замыслов любого противника.

И второе. Аристократизация немыслима без новой идеологии, возможно, и без новой религии. Эта религиозная идеология должна быть функциональным аналогом древнего язычества. Это религия любви к природе, но любви, не исключающей собственную активность. Это религия, освящающая роль структур в строении мира и общества. Это религия понимания и достоинства, ответственности и отваги. На основе знания и понимания логики развития мира, на основе радостного доверия к Божественному замыслу эта религия должна вселять уверенность в неизбежную победу света над тьмой.

>>>

---

[1] Применяя выражения типа «...у государства появились цели...», «...государство было вынуждено...» и т. п., мы имеем в виду следующее. Государство, как эволюционно сформи-ровавшаяся структура управления, чтобы существовать, должно быть конкурентоспособно альтернативным структурам. Для этого должны решаться определенные управленческие задачи. Постановка и решение этих задач с помощью государственной структуры для краткости и описывается подобными «антропоморфными» терминами >>>

Оглавление

Библиотека

← МИРОСЛАВИЕ   |   ↑ НАВЕРХ   написать письмо

Copyright © 2001 - 2009 Все права защищены.